Откуда-то появилось ощущение, что за дверью обсуждают не просто чувства. Там решается моя судьба — как женщины, как хозяйки квартиры, как человека с пропиской и документами, которых у меня с каждым днём остаётся всё меньше.
Я спустилась этажом ниже — к Ульяне, нашей разговорчивой соседке-пенсионерке. Она сидела на своём обычном месте в узком коридоре, в домашних тапочках и с газетой на коленях. От неё тянуло запахом мятных капель и поджаренного лука.
— Ой, Валерия! — обрадованно воскликнула она. — А чего это ты с пакетами по подъезду носишься? Не пускают тебя?
Я натянула вымученную улыбку и, делая вид, что просто болтаю ни о чём, начала осторожно расспрашивать: мол, как тут у нас дела, кто ходит-бродит, не шумят ли.
Ульяна только этого и ждала.
— Да ты что! У тебя дверь почти не закрывается — всё гости да гости. Мать Богдана часто приходит — строгая такая женщина. И та его бывшая… ну как её… Ганна. Всё вместе появляются, когда тебя нет дома. Я говорю: «Валерия на работе», а они мне: «Мы ненадолго, нужно обсудить семейные вопросы». А мне-то что? Свои же вроде.
Фраза «когда тебя нет» ударила будто пощёчина. Ганна… В моей квартире… «Семейные вопросы». Какие ещё семейные? Семья — это я и Богдан!
Поднимаясь обратно наверх, я уже не шаталась от боли и обиды. Ноги подкашивались от напряжения, но в голове стало ясно. Возле двери я достала телефон и включила диктофон. Осторожно поднесла его к щели между косяком и дверью так, чтобы пакеты не задели ничего.
Теперь голоса за дверью звучали отчётливо — словно я стояла прямо внутри комнаты.
— …расторгни эту нелепую помолвку, — Лариса произнесла это без тени эмоций, будто речь шла о ненужной подписке на газету. — Всё оформим по-человечески. Как должно было быть изначально.
— А Валерия? — голос Ганны был тихим шёпотом, но даже он пробивался сквозь дверь. — А если она узнает? Когда поймёт, что прописка уже переоформлена и квартира больше ей не принадлежит?
Что-то внутри меня хрустнуло с глухим звуком. Это был не тот знакомый надрыв после ссор из-за грязной посуды или бессонных ночей в слезах на подушке рядом с Богданом. Это напоминало треск ломающегося льда: медленно и бесповоротно.
Я аккуратно остановила запись и сохранила её в памяти телефона. Затем сфотографировала дверь: ручку, цепочку безопасности… номер квартиры… площадку перед ней. Я больше не чувствовала себя покинутой женщиной — теперь я была хозяйкой осаждённой крепости; пусть стены облупленные и тонкие — но они мои собственные стены! И кто-то пытается вытеснить меня отсюда тихо и исподтишка.
Открыла переписку с подругой-юристкой и записала голосовое сообщение ровным голосом без дрожи: кратко объяснила ситуацию — кто говорит что именно слышу; прикрепила аудиофайл к сообщению. Большой палец дрогнул перед тем как нажать кнопку «отправить».
Потом я опустилась прямо на ступеньки напротив своей двери; пакеты поставила рядом со мной — один накренился слегка набок; зелёное яблоко выкатилось наружу и покатилось вниз по лестнице… Я даже не попыталась его поймать или вернуть назад.
Обняв колени руками, я замерла в ожидании.
За стеной доносились приглушённые голоса: ровный гул напоминал далёкий раскат грома перед грозой… Я считала удары собственного сердца… старалась запомнить каждую секунду этого момента… каждый вдох…
Я больше никогда не собиралась рыдать у этой двери или умолять впустить меня домой… Теперь я ждала… Ждала того момента когда эти трое выйдут наружу: мой жених Богдан… его мать Лариса… его прошлое в лице Ганны…
И посмотрят мне прямо в глаза.
Отступать от этого порога я больше не намеревалась ни при каких обстоятельствах.
Десять минут возле двери растянулись до бесконечности… Пакеты давили на пальцы; пластиковые ручки впивались в кожу… Но я боялась пошевелиться – вдруг любое движение нарушит их разговор…
Голоса за дверью то усиливались до крика – то затихали почти до шёпота…
— Богданчик… — протянула Лариса жалобным укором – так же как всегда раньше давила на жалость – ты ж меня совсем доконаешь! У меня сердце больное – врачи тебе говорили! Ты хочешь чтоб мама прямо здесь…
Она всхлипнула нарочито громко – театрально – а у меня внутри всё оборвалось: слишком хорошо знала этот её приём…
— Мама… хватит уже… — голос Богдана звучал глухо – будто он сидел с лицом в ладонях…
— Поздно останавливаться! Всё уже пошло своим чередом! Ты должен исправить ошибку! Ганна – твоя судьба! Ты сам мне говорил это ещё тогда! А эта ваша помолвка?.. Пустое место!.. Сегодня же расторгнем всё официально пока ещё можно успеть!.. Как потом людям смотреть в глаза?! Сын квартиру переписал на чужую женщину!
— Я не чужая… — прошептала я сама себе во влажную тишину подъезда… Но мой голос растворился среди сырого воздуха…
Из-за двери донёсся другой шёпот – нервный дерганый – это была Ганна:
— Я больше так жить не могу!.. Или ты возвращаешься ко мне официально сейчас же!.. Или исчезаю навсегда!.. Так исчезаю – что всем хуже станет!.. Понимаешь?! Нам ведь без этой квартиры никак нельзя выжить!.. Нам двоим!.. Не им там с Валерией!
Я стискивала зубы так сильно – что звон стоял в ушах…
Они обсуждали мою жизнь…
Мою прописку…
Мою кухню…
Мои тарелки…
Как будто это были разменные монеты на чужом столе…
