— Я тут многое делал. И с ремонтом помогал, и шкаф собирал.
Екатерина усмехнулась — не язвительно, а устало, без злобы.
— Прямо герой. Осталось только медаль вручить и прикрепить на дверцу.
— Ты издеваешься?
— Потому что ты всерьёз считаешь это значимым вкладом, — спокойно ответила она. — И это пугает.
Она поднялась со стула, прошлась по кухне, остановилась у холодильника, затем вернулась обратно.
— Понимаешь, я долго старалась быть удобной. Молчала. Улыбалась. Уговаривала себя: «это же семья». А в итоге каждый раз слышала одно и то же: «давай оформим», «так будет правильно», «маме так спокойнее».
— А тебе не должно быть спокойно? — вспыхнул он.
— Мне важно чувствовать себя в безопасности, — сказала она твёрдо. — А рядом с вами я всё время будто на допросе.
Он резко опустился в кресло, сгорбился.
— Ты обвиняешь меня в том, что я хочу быть мужчиной?
— Я говорю о том, что ты стараешься казаться им вместо того, чтобы им быть, — ответила Екатерина. — Если твоё ощущение значимости держится на бумагах — это твоя внутренняя проблема. Не моя.
Он плотно сжал губы.
— Ты жестока.
— Нет. Просто впервые за долгое время говорю правду.
Она замолчала и внимательно посмотрела на него. Вспомнила: три года назад он казался надёжным человеком — спокойным, без дурных привычек и с правильными словами. Тогда ей думалось: вот он, зрелый мужчина. А сейчас перед ней сидел человек, который так и не определился — он с женой или всё ещё слушает голос матери в своей голове.
— Скажи честно… — её голос стал тише. — Если бы у меня не было ничего: ни квартиры, ни машины… Ты бы так же стремился всё «делить»?
Он промолчал. Даже не попытался возразить.
— Вот именно… — кивнула она тихо. — В этом весь смысл разговора.
Екатерина подошла к шкафу и достала папку с бумагами. Положила её на стол аккуратно, словно хирург выкладывает инструменты перед операцией.
— Вот оно всё… То самое из-за чего вы со мной воюете. Документы. Не чувства какие-то там… Не отношения…
Он смотрел на папку как на мину замедленного действия.
— Мне надоело жить с ощущением долга только потому что у меня что-то есть… — продолжила она ровным голосом. — Я ведь не ради этого работала до изнеможения… Не ради этого терпела… Не ради этого вытаскивала себя из всего…
— И что ты предлагаешь? — спросил он глухо.
Она сделала глубокий вдох и выдохнула медленно:
— Сегодня мы решим как жить дальше… Без твоей мамы в наших разговорах… Без намёков… Или мы честно смотрим друг другу в глаза… Или прекращаем притворяться семьёй…
Он поднял взгляд вверх; в его глазах мелькнул испуг – мимолётный и почти детский по выражению.
— Ты хочешь выгнать меня?
— Я предлагаю поговорить по-настоящему… А дальше уже как получится…
Она отвернулась к окну. За стеклом кто-то поскользнулся на тротуаре, выругался себе под нос и пошёл дальше своим путём.
Дмитрий сидел на краешке дивана так неловко, будто оказался здесь временно – без права остаться надолго. Куртку он даже не снял – лишь расстегнул молнию наполовину; руки держал между коленями сцепленными пальцами и иногда поглядывал вниз – словно надеялся найти там ответ или подсказку к происходящему разговору.
Екатерина стояла у окна неподвижно; от улицы тянуло влажной прохладой, а свет пробивался тусклый – серый и плоский как стены коридора поликлиники. Она не оборачивалась назад.
