Мы откладывали поездку в Затоку три года подряд: то выплаты по кредитам, то ремонт, то казалось, что позже будет удобнее. Леся мечтала о прохладном море и длинной пустынной набережной, где можно просто идти молча, не встречая ни одного взгляда.
После похорон её мать — моя тёща — сказала твёрдо:
— Если останешься в квартире, ты сломаешься. Увози ребёнка. Хотя бы на несколько дней. Иначе он запомнит тебя только как тень.
Я не стал возражать. Возражать было бессмысленно — даже самому себе.
Мы сняли небольшую квартиру в Белгороде-Днестровском. Из окна открывался вид на сосновый лесок. До моря было минут десять пешком — но я два дня не мог заставить себя туда дойти. Придумывал причины: надо купить продукты, воду, носки — всё что угодно, лишь бы не столкнуться с тем местом, которое Леся называла «пространством для тишины».
А Назар наоборот будто оживал. Дети устроены странно: утром могут плакать навзрыд, а уже к обеду смеяться и строить песчаные крепости так, словно ничего страшного и не случалось.
Каждое утро он задавал один и тот же вопрос:
— Папа, а мама знает, где мы?
И я отвечал:
— Знает.
Не потому что верил в чудеса или загробное присутствие. Просто иначе он бы рассыпался… а за ним и я тоже.
На третий день мы всё же дошли до пляжа. Море было серым и холодным, с белыми гребнями волн. Ветер гнал по берегу песок так сильно, что приходилось говорить громче обычного.
Назар бегал вдоль воды, подбирал плоские камешки и пытался пускать их по поверхности воды. Не получалось — они сразу тонули с глухим всплеском — и он сердился.
Я сидел на своей куртке у самого берега и смотрел вдаль сквозь ветер и шум прибоя, стараясь отключить мысли. Это оказалось отдельным трудом: не думать требует усилий больше любых смен на работе.
И вдруг он сказал:
— Папа… смотри! Мамка там!
Женщина в светлой куртке… тот самый шарф… знакомый жест рукой…
Назар сорвался с места и побежал к ней. Я бросился следом за ним.
