— Правда, — ответил я. И впервые за всё это время слово «правда» не прозвучало для меня тяжёлым грузом. — Но Леся… она знала, что мы приедем именно сюда.
С пляжа мы уходили молча. Назар сжимал мою ладонь крепко, будто опасался, что я тоже могу исчезнуть.
Поздним вечером, когда он уснул, я устроился на кухне у окна и вскрыл конверт.
Внутри оказалось два листа.
Один был адресован мне.
«Ярослав, ты будешь сердиться. И будешь прав. Но прошу тебя: не становись памятником. Назару нужен отец, который живёт настоящим. Съездите к морю. Там ты перестанешь бороться с тем, чего уже не изменить. Я люблю тебя. Спасибо за то, что был рядом до самого конца».
Второй лист предназначался Назару. Написан печатными буквами — неровно и с усилием, как пишут те, кому больно держать ручку.
«Назарчик, котёнок мой. Если вдруг покажется, что мама далеко — послушай море. Его шум одинаков везде. Я там, где тебе спокойно. Обними папу от меня».
Я перечитал эти строки раз десять подряд. И впервые за долгое время заплакал не от бессилия — а так, как плачут тогда, когда внутри наконец появляется место хоть для чего-то кроме боли.
На следующее утро мы снова пошли к морю.
Назар спросил:
— Папа… а Леся нас видит?
Я посмотрел ему в глаза и сказал ровно то единственное, что мог сказать искренне:
— Видит ли — не знаю точно. Но она нас помнит. А мы помним её. И это уже никто у нас не заберёт.
Он немного подумал и серьёзно кивнул.
Мы нашли у берега плоскую доску и сделали из неё «кораблик». Вложили внутрь маленькую ракушку и отпустили в воду. Море подхватило его сразу же — без промедления и церемоний — но не утопило: просто понесло чуть в сторону, будто выбирая маршрут.
Назар махнул рукой:
— Леся… мы здесь!
А я впервые смог просто стоять рядом — без попытки догнать призрак или убежать от воспоминаний.
