— Я виновата больше, чем ты, — произнесла она тихо, но с такой искренностью и самообвинением, что он не устоял. Эти слова потрясли его до глубины души: он поверил ей, открылся… И в этот момент она ощутила нечто сродни восторгу молодой актрисы, впервые сумевшей покорить взыскательную публику своей неподдельной эмоциональностью.
— Ну зачем ты так… ну что ты… — пробормотал он растерянно и сдался. — Мы оба виноваты в равной мере… Я ничуть не меньше. Это было наше обоюдное решение…
Вот оно! Он сам, без принуждения, с застенчивой покорностью отдал ей своё главное оружие — то самое, которым столько времени защищался от неё. Он был обезоружен её благородством.
Это приподняло её в собственных глазах и придало страсти её дальнейшим словам. Конечно! Сейчас она чувствовала себя выше него как никогда за последние годы — возможно, даже за всё время их совместной жизни. Она стояла перед ним гордая и величественная, разрушив миф о его правоте, мужестве и чести — тех самых качествах, что раньше служили ему щитом против неё: растерянной, плачущей и порой фальшивой.
— Так кто? Ты или я? Немедленно! Я жду! — произнесла она торжествующе.
Он прикусил губу и опустился на стул. Его плечи поникли, он замер. Словно раздавленный…
Она осталась стоять. Всё. Победа одержана. Победа в этом затянувшемся изнурительном поединке…
Но правда ли это победа? Неужели всё оказалось так просто? Всего несколько минут понадобилось ей для этого? Хотя какие это были минуты! Сколько страсти и внутреннего напряжения вложила она в них — они стали её союзниками.
— Ты действительно решила окончательно? — донёсся до неё его тихий голос с ноткой растерянности. — Ты уверена, что тебе так будет лучше?
— Да… Да… И ещё раз да… — подтвердила она горячо и предельно честно; вдохновение ещё не угасло в ней.
— Ладно… — выдохнул он тяжело и отвернулся к комнате; взгляд избегал её глаз. — Хорошо… Оксанка…
Не «Оксанка», как официально или отстранённо раньше звучало «Ольга», а именно так – по-домашнему близко… Как когда-то…
Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Перекатился с пятки на носок и полез под кроватью за чемоданом. Вытащил старый пыльный баул и стал неловко запихивать туда рубашки, носки и майки.
С высоты своего положения она сочувственно подсказала:
— Не забудь пуловер… И ту папку с чертежами тоже возьми.
Он замер на секунду посреди движения вещей. Присев на корточки у чемодана, глухо ответил:
— Там нет никаких чертежей…
Она даже не оборачивалась: знала по выражению его лица – левая бровь дёрнулась нервически при этих словах.
— Что?.. Отклонили?
— Да… Сказали – ничего нового…
— Господи! Но ты же два года над этим сидел! Его ведь одобрял сам этот ваш Мирон!
Он провёл ладонью по лбу:
— В комиссии его не было… Да он бы тоже вряд ли помог… Кроме моего проекта было ещё семь… Два оказались сильнее… Куда мне…
— Боже мой… — машинально повторила она вслед за ним, глядя с жалостью на его согбенную фигуру и бессильно опущенные руки.
Но тут же другая мысль кольнула её: «А зачем тебе вообще этот проект? Зачем ты снова втягиваешься во всё это? Ну отклонили – бывает! Это работа: сегодня приняли – завтра отвергли. Он ведь ценится у себя в отделе… Зарплата у него хорошая… Чего жалеть-то? И какое ты теперь имеешь к этому отношение вообще?.. Всё закончено».
И всё же что-то внутри оказалось сильнее этой ожесточённой решимости – оно заставило её обратиться к нему:
— Пойдём на кухню… Поешь немного перед дорогой…
Он вздрогнул неожиданно резко; обернулся стремительно – будто почувствовал угрозу подвоха. В его взгляде мелькнула тревожная искра недоверия: «Ага! Опять начинается эта история… До каких пор?!»
Конечно же она сразу поняла смысл этого короткого испуганного взгляда – слишком хорошо знала его реакцию на такие моменты.
