Ганна сидела, отвернувшись к темному окну вагона пригородной электрички, и беззвучно плакала. Горячие, тяжелые слезы медленно стекали по ее бледным щекам и незаметно впитывались в мягкий голубой ворс вязаной шапочки маленькой девочки, которая мирно спала у нее на коленях, свернувшись клубочком. В тусклом желтоватом свете качающихся в такт колесам плафонов ее лицо выглядело невероятно усталым и будто лишенным возраста — застывшее выражение скорби делало его почти неподвижным. Возможно, она даже не осознавала, что плачет. В этой полной отрешенности, в этой каменной тишине заключалась такая глубокая боль и такая безысходная тоска, что у Богдана внутри сжалось сердце — глухо и тягостно. Его охватило странное чувство — не догадка даже, а уверенность: он знает эту женщину. И где-то под левым глазом у нее должна быть крошечная родинка в форме звезды.
Она крепко зажмурилась, но слезы продолжали пробиваться сквозь ресницы и катиться по уже влажной коже. Богдан не мог отвести взгляда от ее лица — перед ним вдруг возникло другое лицо: самое дорогое и близкое сердцу. Тогда тоже была ночь, они ехали на такой же пустой вагонетке электрички с дачи — насквозь продуваемой ветром. Их вызвал лечащий врач: голос его был сдержанным, но тревожным — просил срочно приехать. Лариса собралась спокойно: молча перемыла посуду, неторопливо оделась и вышла вместе с ним. Только возле пушистой молодой елочки у калитки она ненадолго остановилась — провела ладонью по влажным колючим веткам так нежно, словно прощалась навсегда. Именно этот молчаливый жест впервые пронзил сердце Богдана страхом — древним и еще не осознанным до конца. А потом она точно так же сидела в вагоне с закрытыми глазами у окна… Тихо плакала… Слова врача тогда были беспощадны.
Ганна специально выбрала этот полупустой вагон с тусклым светом — ей нужно было укрыться от чужих глаз и наконец позволить себе сбросить маску стойкости, которую приходилось носить весь этот бесконечно тяжелый день рядом со Златой у Тамары. Тамара была доброй женщиной преклонного возраста; кроме Ганны с дочкой у нее никого не осталось на свете. Всю свою накопившуюся нежность она отдаёт им обеим: то всплакнет от жалости к ним как к сиротам, то восхитится их стойкостью — всё время разрываясь между сочувствием и восхищением. Ганна понимала искренность старушкиных чувств, но всё равно внутри злилась: ведь когда над тобой причитают как над покойницей — трудно удержаться от ощущения собственной окончательной утраты.
— За что ж тебе Господь такую муку дал? Почему ж ни капли радости тебе на долю не выпало? — со вздохом повторяла Тамара сквозь слезы, вытирая глаза краем фартука.
Эти слова снова всплывали в памяти Ганны; слезы сами собой подступали к глазам вопреки её воле. Она видела себя как бы со стороны: измученную женщину с потухшим взглядом в стареньком пальто и потрескавшимися руками…
