И всё никак не укладывалось в голове и не принималось сердцем, что эта утомлённая, с потухшими глазами женщина в поношенном пальто и с загрубевшими от труда руками — та самая девушка, что когда-то жила музыкой и наполнялась ею до краёв. Под её лёгкими пальцами клавиши рояля словно оживали, и огромный зал замирал в напряжённой тишине, вслушиваясь в мощное звучание инструмента. А она ловила дыхание зала — единого организма, дышащего с ней в унисон. И с трепетом осознавала: сотни людей чувствуют то же самое, что и она; сотни сердец бьются вместе с её сердцем — одним большим открытым сердцем, которое принадлежало только ей.
В стенах консерватории ей пророчили блестящую карьеру. Да и сама она была уверена: её ждёт многое. Ведь музыка была для неё не просто занятием — это было само её существование, его смысл и содержание. Казалось тогда: так будет всегда. Долгие часы у инструмента были наполнены особым смыслом. Концерты приносили не тревогу, а радостное ожидание встречи со слушателем. А дома вечерами родители устраивались в своих стареньких креслах — усталые, но довольные — а она играла для них. И хрустальные подвески на старинной люстре тихо звенели в такт мелодии.
Но потом всё изменилось стремительно и страшно: любимые кресла опустели навсегда… Она помнила тот леденящий страх перед возвращением в пустую квартиру без звука и тепла. Вечера стали мучительно долгими и глухими от одиночества. И однажды она не выдержала — выбежала из дома прямо в ночь, сквозь мокрую мартовскую метель, не разбирая дороги. Упав на льду, почувствовала резкую боль в руке, но горе гнало её вперёд сквозь снежную кашу ещё долго. Когда же добралась домой — промокшая до нитки и обессиленная — едва смогла снять пальто: рука распухла и посинела от ушиба.
В травмпункте врач узнал о её профессии и лишь покачал головой с сочувствием, накладывая гипс: три пальца правой руки онемели и перестали слушаться — стали чужими. О продолжении учёбы пришлось забыть… Но совсем порвать с музыкой она не смогла бы никогда — душа требовала хотя бы малейшей связи с ней. Так Ганна устроилась музыкальным работником в детский сад.
Однажды к ним приехала бригада строителей на временные работы. Бригадир был высоким мужчиной с внушительной внешностью; молчаливый, он казался воплощением надёжности и устойчивости. Любви к нему Ганна не испытывала, но его спокойная сила воспринималась как спасительный якорь среди житейской бури — опора на двоих. Она вышла за него замуж и переехала вместе с ним в далёкий промышленный город Украины, прихватив из прежней жизни только старенькое расстроенное пианино да ту самую люстру со звенящими подвесками.
Теперь же, сидя одна во мраке вагона под стук колёс, она ясно вспоминала то быстрое прозрение: как скоро стало понятно — за внешней невозмутимостью скрывалась вовсе не сила духа, а равнодушие ко всему живому вокруг… включая её саму. Мать мужа вместе с его сестрой сразу невзлюбили Ганну: «не из их круга». Её врождённая деликатность воспринималась ими как насмешка или высокомерие; простая учтивость казалась им показной важностью; а зарплата музыкального работника вызывала у них лишь язвительные усмешки.
Появление Златы стало для семьи вовсе не радостью — наоборот: новой причиной для раздражения и упрёков. И когда Ганна однажды решилась собрать нехитрые вещи свои да дочерины — никто даже слова ей вслед не сказал… Никто не спросил ни куда они идут теперь жить… ни зачем уходят…
