Он поднял на руки удивлённую Злату и осыпал поцелуями её прохладные, бархатистые щёчки. — Родные мои, родненькие… — заговорил он торопливо, срывающимся от волнения голосом. — Господи, благодарю тебя… Как же я не понял раньше, не заметил… Ах, какой же я был слеп и непростительно глуп…
— Пожалуйста, не надо так волноваться… Успокойтесь… — испуганно прошептала Ганна, слегка потянув его за рукав. — Люди ведь смотрят…
Позже, уже в машине с запахом бензина и старой кожи, Богдан всё же решился задать вопрос о том, как она оказалась в таком неожиданном месте.
— От мужа ушла. А возвращаться было некуда: в родительском доме теперь брат со своей семьёй живёт. У них своих детей хватает… Понимаете? Я не стала ни делить ничего, ни судиться. Тем более брат выпивает часто — его жене и так тяжело… А здесь как раз сторожа требовались на кладбище. Нам дали целый «дворец», — спокойно объяснила Ганна без всякого пафоса. — Сначала было страшновато… Я всегда боялась кладбищ. Но выхода другого не было. Пришлось привыкнуть.
— Значит, вы живёте в той сторожке справа от главных ворот? Мне нередко казалось: будто оттуда доносится музыка с рояля…
— Это вовсе не рояль! Просто пианино! — оживилась Злата, проснувшись и распахнув глаза. — У нас есть своё пианино, дядя! Мама на нём играет! И я уже немного умею! Правда ведь, мамочка?
— Правда-права моя пташка… Спи уже давай… — прижала дочь к себе Ганна. Девочка уткнулась носом в мамин свитер и быстро засопела ровным дыханием.
Когда они добрались до места, Богдан аккуратно внёс спящую девочку в скромный домик и уложил её на узкую железную кровать. Внутри стояла промозглая сырость и холодок. Не дожидаясь разрешения хозяйки дома, он принялся растапливать маленькую проржавевшую печку. Позже они пили чай из разных кружек – каждая была по-своему непарной – а после чая вдруг ощутили голод и стали жарить ту самую картошку по рецепту тёти Тамары.
— Кстати… Сегодня ведь Сочельник… Рождество наступает по Григорианскому календарю… — задумчиво произнесла Ганна, наблюдая за пляшущими языками огня в печке.
— Да-да… Я знаю об этом. И бесконечно счастлив встретить этот вечер именно с вами… Знаете ли вы: за последние три года это мой первый настоящий праздник… Я уже перестал верить в то, что праздники могут вернуться в мою жизнь… А теперь…
Он умолк на мгновение; затем собрался с мыслями и почти шёпотом спросил:
— Можно мне завтра снова прийти?
— Но вы ведь бываете здесь каждый день…
— Там я бываю ежедневно – у Ларисы. И это никогда не изменится… Но можно ли мне прийти сюда? В этот дом? К вам?
Ему показалось: она молчит целую вечность перед тем как ответить. И за эти мучительные секунды он с предельной ясностью осознал: дальнейшая его судьба зависит от одного-единственного слова этой женщины – той самой женщины, которую ему словно подарила сама жизнь и которая уже стала для него бесконечно близкой душой; зависит всё: будет ли его путь вновь наполнен светом и смыслом или останется навсегда одиноким блужданием по сумрачным тропам одиночества.
— Можно… — произнесла Ганна негромко но уверенно.
Новый год они встречали уже вместе втроём. Злата сама нарядила маленькую искусственную ёлочку – вставала на цыпочки ради верхушки – украшала её мишурой и разноцветными шарами; потом все вместе понесли ёлочку к Ларисе. Женщина на фотографии – красивая дама в белоснежном бальном платье – смотрела на них с лёгкой улыбкой понимания. Наверное, те кто ушёл всегда остаются добрыми к тем кто остался жить дальше…
