Я к другому привыкла: чтобы всё было по-людски, а если уж не так — то Данил, я уверена, никогда бы на такое не пошёл!
— Лёгкая жизнь. Да и вовсе не женская!
— Самая что ни на есть женская! И говорю тебе — заслужила я такую долю! Потом он стал настоящим мужиком, Данил, уважаемым человеком стал, а раньше-то что из себя представлял? И вспомнить нечего! Ни среди парней его не видно было, ни девки на него и взгляда не бросали — книжки одни да тетрадки у него в голове были! Он и сам в девках толку не понимал: какая стоящая, какая нет. За такого непонятливого хорошей девушке идти — только себя обидеть. А я вот пошла. Спасибо отцу моему! А потом уже другие женщины локти себе кусали — да поздно! Грибная пора миновала!
Ганна вдруг улыбнулась и даже хохотнула.
Мудрая женщина глядела на простоватую девчонку с доброй усмешкой.
Такой она была — Ганна, живая, настоящая! Она слегка коснулась рукава Оксаны и почти незаметно повела её из переулка к улице, продолжая вспоминать ту пору грибную, когда она действительно была первой красавицей в Монастырище: на игрища только в жёлтых ботиночках со шнуровкой да на высоких каблуках выходила. Это было тогда же, когда отец Оксаны за четвертинку водки да за пару старых сапог готов был выдать дочь хоть кому. А она сама носила за голенищем острый ножик — отбиваться от нежеланных женихов.
Вот как представлялась жизнь той самой первой монастырищенской невесте с её каблучков: для неё жених Данил казался замухрышкой; приняла его будто бы нехотя, с жертвенностью и снисхождением. Не замечала она тогда ни того, как девки глаз с Данила не сводили, ни того уважения от парней к нему. А Оксана даже взглянуть боялась в его сторону; ей казалось грешным подумать о нём всерьёз. Когда отец спрашивал её о любимом парне — она мысленно присягала себе: язык отсохнет у неё в тот миг, если скажет «Данил…» И так и промолчала.
А теперь они шагали рядом спокойно и дружелюбно — две самые красивые женщины Монастырища. Словно подружки закадычные — водой не разольёшь!
Одна ещё девчонкой поднялась на высокие каблуки и до сих пор по жизни идёт на них уверенно — без спотыкания и потерь.
Другая про такие каблучки лишь слышала да видела со стороны… Но всё равно теперь они шли рядом плечо к плечу и удивляли воскресную улицу Монастырища: пусть та была негромкой и немноголюдной — зато глазастой.
Но Оксана недолго оставалась той бессловесной босоногой девчонкой без каблуков: приобняла подругу рукой весело, посмотрела ей прямо в лицо и сказала:
— Ты бы меня завела к себе домой-то хоть разок! Ни разу ведь у вас в доме я не бывала!
Ганна споткнулась слегка. Помолчав немного, прошли они дальше по улице до калитки даниловой ограды.
Ганна дёрнула щеколду за свежий сыромятный ремешок с узлом на конце. Вот она — ограда! Вот крылечко! Вот дом Данила!
Жил он как все живут: кухня с большим столом под образами; печь с синей полосой наверху… Оксана заглянула краем глаза в главную комнату — чисто там было, но всё же иначе чем у неё дома: у неё фикусы стоят да комод со столом – больше ничего; тут же вся комната заставлена вещами – прямо на полу разбросана детская одежда; качалка для младенца стоит; мелькают босые ребятишки – даниловы внучата; а посреди сидит их мать София – веснушчатая беременная девушка без обуви – торопливо пришивает воротник к старенькой шубке широким взмахом руки. Увидев Оксану – кивнула молча с удивлением: «А это зачем? Зачем у нас дома Оксана?»
София была женщиной вовсе не злой – просто простоватой донельзя; когда говорила – слова будто проглатывала…
А дальше уже комнатушка поменьше – там находилось то редкое для монастырищенских изб доброе богатство – книги.
Горка со стеклянными дверцами скрывала множество книг внутри.
Оксана повидала книг куда больше этих – но то было ещё в барском доме Кременчуга, где она служила прислугой будучи подростком.
Она воду носила туда да дрова таскала… полы мыла… А ещё нравилась молодому паничу-хозяину дома. Как только он возвращался из гимназии домой – сразу брался учить её грамоте: сначала читал вслух сам ей книги те самые удивительные своей численностью (две стены ими были заставлены плотно-плотно), потом заставлял читать самой…
Оксана училась охотно и быстро схватывала смысл прочитанного… Помнила тот день ясно: подумалось ей тогда впервые — сколько всего человек может прочесть за свою жизнь? Столько ли книг успеет осилить? Столько ли знаний вместит?
Но именно тогда молодой учитель тронул ученицу свою… И вовсе не мягко тронул — а резко поперёк груди навалился тяжело… Красный весь стал… Пот лился градом… Прижал её к дивану красного дерева с резными львами…
Но растерялась она ненадолго… Уже через минуту тот «учитель» валялся под ногами дивана под пристальным взглядом тех самых львов… Нос мокрый-красный… Ноги выше головы…
Так завершилось оксанино обучение грамоте. Да вместе с тем закончилась её жизнь в центральной Украине тоже: тем же летом вместе со старшим братом они уговорили родителей отправиться в Харьковскую сторону… Родители ехали телегой… брат с сестрой шли пешком…
Если бы брат по дороге тяжело не заболел да от кровавого поноса не умер… может быть добрались бы они до какого-нибудь почти сказочного поселения среди добрых людей…
Хотя Оксана никогда покровчанам зла не держала… напротив – всегда чувствовала благодарность им…
Но те люди незнакомые из недостигнутых мест долго ещё снились ей во сне… словно звали куда-то вдаль…
И жалела она лишь об одном: что там у себя дома в Кременчуге так и не успела дочитать одну красивую книгу с золотыми буквами о тех людях неизвестных…
