Я вышла из воспоминаний, когда ноги сами привели меня к подъезду. Поднялась на третий этаж пешком — привычка, от которой не отвыкла. В квартире пахло кисловато — вспомнила, что так и не выбросила капусту. Поставив сумку на тумбу у входа, сняла пальто и прошла в комнату.
На подоконнике стояла фотография. Лицом к стене. Дарина в восемнадцать лет, выпускной вечер, белая блузка с кружевами на вороте. Я давно не смотрела на этот снимок. Но и спрятать его окончательно не решалась.
Мы не общались уже два десятилетия. С того самого майского вечера, когда я произнесла слова, которые нельзя было говорить.
Она мечтала уехать в Краматорск. Её приняли стажёром в архитектурную фирму — отличное место с перспективами и возможностью построить карьеру. Ей тогда исполнилось восемнадцать, она только что окончила школу с золотой медалью — перед ней открывался весь мир.
А я сказала: если уедешь — можешь больше не возвращаться.
Зачем я это сказала? Может быть, испугалась? Или гордость взяла верх? А может, обида за то, что она выбрала город вместо меня? Не знаю… Помню только её взгляд после моих слов — как будто я ударила её по лицу.
Через неделю она уехала. Без слов собрала вещи, вызвала такси и ушла. Даже не обернулась.
С тех пор она больше не звонила.
Поначалу я надеялась услышать её голос каждый день. Смотрела на телефон по сто раз за день, вздрагивала от каждого звонка. Но звонили только из поликлиники — напоминали о диспансеризации. Или соседка сверху – интересовалась, не заливает ли её кто-нибудь.
Дарина молчала.
Потом я перестала ждать звонков. Спрятала фотографию дочери глубже в шкаф и стала жить дальше: работа до пенсии, магазин по пути домой, телевизор по вечерам… Обыденность одинокой женщины под пятьдесят.
А потом пришла первая посылка.
***
Я сидела на кухне напротив коробки.
Небольшая по размеру и удивительно лёгкая — пока несла домой, чувствовала: внутри почти ничего нет.
Руки дрожали – пальцы с узловатыми суставами никак не могли справиться с верёвкой. За тридцать лет работы бухгалтером они устали от бумаг и калькуляторов; теперь кожа стала сухой и покрылась мелкими трещинками возле костяшек.
Наконец узел поддался усилиям.
Я приподняла крышку коробки.
Внутри оказался всего один лист бумаги. Больше ничего там не было.
Развернула его осторожно:
«Теперь твоя очередь».
И адрес – Краматорск… Улица такая-то, дом такой-то, квартира такая-то…
Я перечитала записку трижды подряд… Потом ещё раз вслух – собственный голос прозвучал чужим: низкий хриплый тембр остался после сигаретных лет; хоть бросила давно – горло всё ещё помнило вредную привычку…
«Теперь твоя очередь».
Что это значило? Моя очередь – что делать? Отправлять посылки? Приехать?
Адрес был из Краматорска…
Дарина…
Это была она… Все эти годы – именно она присылала мне коробки… Моя дочь… Та самая девочка с выпускного фото… Та самая женщина теперь – взрослая уже – которую я сама однажды прогнала…
Она помнила обо мне всё это время… Заботилась молча… Через картонные коробки и бечёвку…
Я закрыла глаза… В голове всплывали обрывки воспоминаний: двадцать лет… двадцать посылок… двадцать маленьких вещей… И одна большая потеря…
Но может быть… ещё не навсегда?
Я поднялась со стула… Пошла в комнату… Взяла ту самую фотографию со шкафа…
Дарина смотрела прямо в объектив… Выпускной вечер… Белая блузка… Она тогда ещё улыбалась мне…
— Теперь моя очередь… — произнесла я вслух…
И голос уже звучал знакомо…
***
Три дня я собиралась с мыслями…
Три дня ходила по квартире кругами: брала листок с адресом из коробки — клала обратно; доставала снова — перекладывала на стол; садилась рядом и думала: а что сказать ей? Как объяснить два десятилетия тишины?.. Просто появиться вдруг на пороге?
На четвёртый день набрала справочную службу Харькова — узнала расписание поездов до Краматорска…
Ночной отправлялся в одиннадцать вечера и прибывал рано утром следующего дня… Можно было взять плацкартный билет ради экономии… Но я выбрала купе — хотелось тишины без посторонних глаз и разговоров…
Билет оформила через интернет — соседский внучек как-то показал мне как пользоваться этим сайтом для билетов… Старенький компьютер еле дышит уже много лет — но для таких дел хватает мощности…
В ночь перед дорогой сна так и не пришло…
Лежа в темноте вспоминала прошлое: как Дарина впервые пошагово проходила эту самую комнату держась за диван; как шла 1 сентября в школу – белый фартук поверх формы да огромный букет астр; как училась читать запоем – книги потом приходилось прятать перед ужином; первую любовь к мальчику из параллельного класса – слёзы неделями после того как он выбрал другую девочку…
Как научилась вязать в пятнадцать лет свой первый шарф – кривоватый весь да дырявый местами слишком длинный получился тогда… Я засмеялась невольно – без злого умысла совсем! А она обиделась крепко – три дня молчания были наказанием для нас обеих…
Три дня казались вечностью тогда…
Теперь же я знала цену настоящей вечности…
Утром поднялась рано… Собрала сумку быстро: три кофты зачем-то (хотя ехать всего лишь на сутки), документы положила аккуратно рядом с деньгами да телефоном стареньким своим; зубную щётку забыла сначала – вернулась за ней уже почти у двери стоя…
Перед самым выходом открыла шкафчик наверху и достала голубой шарф…
Тот самый шарф из первой посылки…
Хранился он отдельно всё это время — завернутый бережно в папиросную бумагу внутри верхнего выдвижного ящика комода… Остальные вещи носились-потерялись-забылись со временем — а этот шарф остался нетронутым годами…
Двадцать лет спустя он всё ещё хранил запах чего-то едва уловимого…
Теперь я знала точно — это был запах моей дочери… Её духи… Её дом… Её жизнь далеко от меня — но всё равно часть моей жизни тоже…
Намотав шарф вокруг шеи — петли неровные местами туже затянуты чем другие — пошла прямиком к вокзалу…
***
Поезд тронулся ровно в одиннадцать ночи…
Сидела у окна своего купе — наблюдала сквозь стекло за огнями родного города Харькова: сначала исчез вокзал позади нас; затем мелькнули пятиэтажные дома спального района; потом редкие огоньки частных домов ближе к окраине города стали гаснуть один за другим пока вокруг осталась лишь чёрная зимняя темень без конца…
В купе кроме меня оказался мужчина около сорока лет — строгий костюм делового покроя да ноутбук перед ним открытый блестел экраном среди полумрака вагона…
