Я никогда не смогу забыть тот крик. Это был не просто плач — это был вопль, будто изнутри вырвали что-то живое. Санитарка выглянула из процедурной, кто-то закричал: «Воды!», мама пыталась обнять его, но он вырывался.
— Нет! Нет! Тато! Нет!
Я поднялась. Подошла к нему. Обняла. Он бился в моих руках, рыдал, кричал. Потом внезапно стих. Обмяк и остался стоять, прижавшись ко мне всем телом, дрожащий от горя.
Мой мальчик… Ему всего тринадцать. И он только что потерял отца.
Похороны, поминки, кладбище, венки из ели и запах промёрзшей земли — всё это было позже и слилось в один серый туман воспоминаний. Я помню только одно: я держалась. Потому что кто-то должен был держаться. Мама плакала без остановки, родные перешёптывались между собой, соседи приносили кастрюли с едой — а я принимала людей, благодарила за поддержку и следила за порядком.
Арсен не справлялся.
Через неделю после похорон он перестал ходить в школу. Замкнулся в себе — сидел в комнате взаперти, отказывался есть и разговаривать; раздражался каждый раз, когда я пыталась заговорить с ним.
— Оставь меня.
— Арсенчик, поешь хоть немного…
— Не хочу.
— Тебе нужно вернуться в школу…
— Не пойду.
Я пыталась говорить с ним по душам. Объясняла ему многое. Уговаривала снова и снова — всё напрасно. Он жил ночами перед экраном компьютера, днём спал беспробудно. Худел на глазах — одежда висела мешком на его теле.
С трудом уговорив его пойти к психологу — почти силой затащив туда — услышала: «Дайте ему время. Каждый переживает утрату по-своему. Особенно подростки».
Я дала ему время.
Полгода.
А потом пришло лето.
***
Тот день запечатлелся у меня в памяти до мелочей: июльская жара плавила асфальт под ногами; Арсену исполнилось четырнадцать; я испекла медовик по бабушкиному рецепту — его любимый торт с детства; пригласила маму на чай и накрыла стол как для настоящего праздника: воздушные шарики по углам комнаты и салфетки с изображением Человека-паука — может глупо для подростка такого возраста… но мне хотелось создать ощущение радости хотя бы на миг.
Арсен сидел мрачный за столом и без интереса ковырял вилкой еду. На мои вопросы отвечал коротко:
— Вкусно?
— Ага…
— Подарок понравился?
Я подарила ему дорогие наушники — те самые, о которых он мечтал давно.
— Ага…
Мама ушла довольно рано под предлогом усталости… Хотя я думаю: просто не смогла вынести эту гнетущую атмосферу – праздник без веселья… день рождения без улыбок…
Мы остались вдвоём.
Я мыла посуду на кухне; Арсен стоял у дверей молча… Я чувствовала его взгляд спиной – надеялась: может заговорит? Он так редко говорил тогда… Может скажет хоть что-то – «спасибо» за торт или «классные наушники»… Хоть слово…
— Это ты виновата.
Я застыла на месте. Тарелка выскользнула из рук и со стуком упала в раковину – пластик лишь глухо ударился о металл без ущерба.
— Что?
— Ты виновата в том… что папа умер!
Я обернулась к нему медленно. Он стоял передо мной сжатыми кулаками – худой до болезненности после лета роста… голос ломался – то сиплый басок, то звонкий подростковый тон… Мой сын… мой мальчик… которого я носила под сердцем… растила… любила…
А он смотрел на меня глазами полными ненависти…
— Арсен… о чём ты говоришь?..
— Ты отпустила его! – почти выкрикнул он сквозь слёзы ярости – Ты ведь знала про ту стройку! Знала же! Сама говорила ему уйти оттуда! А он остался! Из-за тебя! Потому что тебе нужны были деньги!
— Арсен… это неправда…
— Правда!
Он сделал шаг ко мне навстречу; я инстинктивно попятилась к раковине; руки мокрые от мыльной воды скользили по краю мойки; пол был влажным…
Я понимала: сейчас говорит не он сам – говорит боль внутри него… Полгода злости… отчаяния… одиночества копились внутри ребёнка… И вот прорвались наружу именно сегодня – когда исполнилось четырнадцать лет… когда впервые до конца дошло: папы больше нет…
– Ты могла остановить его! Могла заставить уйти оттуда! Но не сделала этого!
– Он сам принимал решения о работе… Я не могла…
– Врёшь!
Рука взметнулась мгновенно – я даже не успела увернуться… Удар пришёлся открытой ладонью по шее… Он уже был выше меня ростом почти на голову… Бил всей своей накопленной болью…
Меня отбросило назад – затылком ударилась о шкафчик позади себя… Всё потемнело перед глазами… звон стоял в ушах как сирена тревоги… холодный кафель пола коснулся щеки…
Когда сознание вернулось ко мне – Арсен уже стоял надо мной бледный как мел… руки дрожали…
– Мамочка… – прошептал он еле слышно – Мамочка прости…
Я поднялась медленно при помощи края раковины; дотронулась до шеи — резкая боль пронзила тело насквозь; знала точно: завтра будет синяк страшный и багровый…
Но это было не главное сейчас…
Главное было то выражение ужаса в его глазах… Не злость больше там была… а страх самого себя… Он сам испугался того поступка до глубины души…
Он этого не хотел…
Это горе прорвалось через край чаши терпения одним страшным всплеском боли…
И тогда я приняла решение мгновенно — ни секунды раздумий…
Может оно было ошибочным…
Может нужно было закричать…
Позвонить маме…
Повести его обратно к психологу…
Разговаривать об этом вслух…
Как советуют книги…
Но когда я посмотрела ему прямо в глаза —
увидела там конец.
Если бы сейчас я повела себя как жертва —
он бы этого не пережил.
Он уже стоял над пропастью.
И этот момент мог стать последним толчком вниз…
– Это останется между нами двумя, понял? – сказала я тихо и чётко
Он молча кивнул
– Никто об этом знать не будет.
Ни бабушка.
Ни соседи.
Ни друзья из школы.
Никто.
Это случилось один раз.
И больше никогда не повторится
Он снова кивнул…
Слёзы катились по щекам…
Он плакал тихо…
Как маленький мальчик…
Как тогда,
когда разбил любимую машинку
в пять лет
Я обняла его крепко
прижала к себе
Он цеплялся за меня
всхлипывая:
«Прости-прости-прости»
А я гладила его волосы
и думала:
«Береги Арсена,
что бы ни случилось»
Вот оно случилось
И я берегла
***
Синяк держался почти три недели:
сначала багровый,
потом зеленовато-жёлтый,
потом бурый
Потом исчез
Но шарф оставался со мной ещё долго
Потому что там,
где был синяк —
осталось пятно:
чуть темнее кожи,
слегка сероватое
Видное только при ярком свете
вблизи
