На пороге я остановилась. Сердце билось чаще, чем обычно. Глупо, конечно — всего лишь иду за хлебом, а не на фронт. Но пальцы дрожали. Автоматически потянулась к шее — привычка. Проверить. Поправить.
Поправлять было нечего.
Я распахнула дверь и вышла.
Галина сидела на скамейке, как всегда. Её зоркие, прищуренные глаза сразу уловили перемену. Пять лет она видела меня в шарфе — каждый день без исключения. А теперь — открытая шея.
Она приоткрыла рот.
Я ожидала вопроса. Была готова ответить что-то нейтральное: «Надоело» или «Жарко».
Но Галина молчала. Смотрела пристально, внимательно.
Что она хотела разглядеть? Шрам? Пятно? След от операции?
Она увидела то, что там действительно было.
А именно — ничего.
Обычная кожа, самая обыкновенная шея. Ни рубца, ни пятнышка, ни родинки.
Тайна, которую она пыталась разгадать все эти годы, оказалась пустой оболочкой. Загадка была — но совсем не та, какую она себе представляла.
— Доброе утро, — произнесла я первой.
— Доброе… — откликнулась она и отвернулась к своим мыслям, к жаркому солнцу и пустому двору.
Я пошла дальше по делам.
В магазине кассирша — та самая женщина, что когда-то интересовалась моим шарфом — бросила взгляд на мою шею. Лоб её нахмурился на мгновение; губы дрогнули… но промолчала. Пробила покупки спокойно:
— Пакет нужен?
— Да, пожалуйста.
Никаких расспросов больше не последовало.
На остановке женщина в синем платье посмотрела мимоходом и тут же отвела взгляд в сторону. Мужчина в очках сделал то же самое: взглянул и отвернулся.
Люди замечали… но не спрашивали больше ничего.
Потому что спрашивать оказалось не о чем.
Все эти годы они были уверены: я скрываю что-то страшное или постыдное — болезнь или уродство; след от операции или ожог; причину для жалости или страха…
А я прятала пустоту.
Следа давно уже не было – только память о том дне и о человеке, ради которого я всё это берегла внутри себя.
***
Домой я вернулась ближе к обеду.
Арсен сидел на балконе с сигаретой – я знала о его курении давно; он думал скрыть это от меня – прятал окурки в банке из-под кофе и проветривал одежду… Девятнадцать лет – почти взрослый человек уже. Не мне указывать теперь ему правила жизни…
Он услышал щелчок замка и скрип паркета в прихожей – повернул голову…
И застыл на месте.
Я стояла у входа: сумка в одной руке, ключи в другой… без шарфа… с открытой шеей – обычной и ничем не примечательной…
Арсен смотрел молча. Я видела по его губам – он хотел что-то сказать… но слова застряли где-то внутри него. Сигарета тлела между пальцами – он даже не замечал этого…
Он помнил всё…
Конечно помнил…
Пять лет он видел мой шарф каждый день… И знал почему он там был… Думал: под ним остался след… след его ошибки… его мгновения слабости… того удара…
Хотя след исчез три года назад…
Три года я продолжала носить этот шарф просто так… ради него… чтобы он не видел пустую кожу… чтобы думал: всё ещё есть за что винить себя…
Арсен поднялся с места; сигарета догорела до фильтра – он машинально бросил её в банку; шагнул внутрь комнаты; прошёл по коридору…
Подошёл ко мне вплотную…
Мы стояли лицом к лицу у входной двери – теперь он выше меня почти на голову… Приходилось поднимать взгляд вверх… Мой сын… Мальчик четырнадцати лет тогда… который однажды сделал то, чего никогда делать не хотел…
— Мам… — выдохнул он хрипло…
Не от табака хрипота была… От другого чего-то…
— Мам… а ведь там же…
— Уже ничего нет давно… Три года как нет… — ответила я спокойно…
Он закрыл глаза… Я заметила движение кадыка на горле… напряжённые плечи…
— А ты всё равно носила?
— По привычке…
Он не заплакал – возраст уже другой для слёз перед матерью… Но я увидела: внутри него что-то изменилось сейчас навсегда… Что-то надломленное пять лет назад вдруг стало цельным снова…
Пять лет он жил с этой тяжестью внутри себя… Каждый день видел мой шарф как напоминание о своей ошибке… И молчал потому что слов не находил для прощения…
И я тоже молчала…
Мы оба молчали потому что любили друг друга слишком сильно для слов… Потому что другого языка у нас просто не было…
— Папа тогда сказал…, — Арсен открыл глаза и посмотрел прямо мне в лицо: — В больнице ещё тогда сказал… Я слышал через дверь…
Я замерла внутренне…
— «Береги Арсена», да?
Я только кивнула головой в ответ…
Он немного помолчал ещё; губы напряглись тонкой линией и снова расслабились:
— Ты уберегла меня…
И взял меня за руку тихо-тихо…
Его ладонь была большая уже – тёплая и немного шершавая от работы или гаража у друга (он говорил недавно про машину). Рука взрослого мужчины теперь держала мою ладонь так бережно – ту самую руку мальчика четырнадцати лет назад ударившего меня случайно во вспышке боли…
Я уберегла его как могла…
Как умела тогда…
Как получилось вообще выжить нам обоим после того дня…
Не идеально это было точно… Не по учебнику психолога наверное тоже: тот бы посоветовал поговорить вслух обо всём этом давным-давно; пройти терапию; отпустить чувства наружу через слова или слёзы…
Но мы другие люди совсем…
Мы молчим вместо слов…
Носим свои шарфы…
Смотрим иногда на фотографии…
Переворачиваем их лицом вниз…
А потом ставим обратно как будто ничего не случилось никогда раньше…
Мы семья.
Такая какая есть.
Настоящая.
Живая.
Сломанная местами.
Но целая внутри всё равно.
По-своему целая.
– Пойдём кушать уже? Я суп сварила твой любимый сегодня – с фрикадельками!
Он кивнул коротко головой.
Мы пошли вместе на кухню.
Я достала кастрюлю из холодильника,
поставила греться,
он сел за стол —
на своё обычное место у окна,
как всегда.
Только теперь —
без моего шарфа.
Разлила суп по тарелкам,
нарезала хлеб,
поставила сметану рядом…
– Вкусно очень! – сказал Арсен после первого глотка.
– Спасибо…
Мы ели молча…
Но это было другое молчание…
Спокойное…
Тёплое…
На подоконнике стояла фотография —
в рамочке —
я когда-то принесла её из его комнаты;
он ничего против тогда не сказал…
Богдан с Арсеном —
за год до того дня…
Оба смеются…
Богдан держит сына за плечо…
Арсену там двенадцать всего —
ещё щуплый мальчик…
Я посмотрела на снимок…
«Береги Арсена.
Что бы ни случилось…»
И я уберегла.
Что бы ни случилось.
– Мам?.. – позвал Арсен тихо,
доедая суп до конца.
– Да?
– Спасибо тебе…
Я просто кивнула ему.
Этого было достаточно.
