Я подошла ближе. Стекло было покрыто пылью, мутное, с разводами. За ним — наш дом, наш подъезд. Те самые окна квартиры родителей. Кухня, где мама, наверное, сейчас хлопочет над ужином. Комната, где я когда-то сидела на подоконнике и махала рукой.
Ком встал в горле.
Никого. Прошло двадцать два года. Квартира пустует.
Но я же видела. Я точно это помню.
Я мотнула головой — хватит. Мне уже двадцать семь, а не пять лет. Детские фантазии давно остались позади.
Я открыла чемодан и начала разбирать вещи.
Коробок у меня было немного: два чемодана и рюкзак — всё имущество за пять лет самостоятельной жизни. Книги расставила вдоль подоконника — полок пока не было. Полотенце повесила на гвоздик в ванной комнате. Бельё сложила в нишу за занавеской. Шкаф нужно будет купить позже. И кровать тоже нужна. И стол пригодится… Пока что — надувной матрас прямо на полу.
К вечеру я вымоталась. Сидела на матрасе с бутербродом с сыром и разглядывала запылённые углы комнаты. Завтра куплю швабру, занавески и настольную лампу — сейчас в комнате только одинокая лампочка под потолком, а мне нужен свет у окна.
Свет у окна…
Мысль возникла неожиданно — словно кто-то прошептал её мне прямо в ухо: нужен свет у окна. Обязательно нужен.
Я не стала выяснять у себя самой – зачем именно он мне так нужен.
***
На следующий день я купила лампу — простую модель с тканевым абажуром и тёплым жёлтым светом, взяла её в хозяйственном магазине возле метро. Продавщица спросила: «В спальню берёте?» Я ответила: «Для окна». Она посмотрела удивлённо, но ничего не сказала.
Поставила лампу прямо на подоконник и вечером включила её.
Из квартиры родителей напротив позвонила мама:
— Вероника, вижу твоё окно! Свет горит так уютно! Как ты там?
— Всё хорошо, мамочка… Обживаюсь понемногу.
— Приходи завтра поужинать с нами… Папа скучает по тебе…
Я пообещала прийти.
В этом свете было что-то правильное… Что-то такое, что трудно выразить словами… Будто квартира наконец обрела дыхание… Будто я сделала то единственное нужное действие…
Разбиралась с квартирой постепенно – никуда не спешила: работа в библиотеке заканчивалась к шести вечера, а до дома теперь всего десять минут пешком. Вымывала полы содой и мылом без запаха; сорвала старые обои – под ними оказалась побелка… решила оставить как есть: белые стены без лишнего – дышится легче…
С балкона вынесла старые доски; отмыла стёкла – потратила полдня, но теперь улица просматривалась сквозь стекло почти как через воздух… Квартира будто задышала свободнее… И вместе с ней – я сама…
Через неделю после переезда дошли руки до кладовки…
Хотя это даже не кладовка была – просто ниша в стене за фанерной дверцей… Я туда почти не заглядывала – думала пусто… Риелтор говорил: наследники отказались от имущества… Значит вещей быть не должно…
Но когда распахнула дверцу пошире — увидела коробку…
Картонная упаковка была перевязана бечёвкой; пыльная сверху; тяжеловатая…
Я вытащила её к свету…
Наверху лежал лист бумаги… Пожелтевший от времени… Углы загнулись… Почерк дрожащий, наклон вправо: «Не выбрасывать. Ярина».
Я опустилась рядом на пол…
Ярина…
Первый раз узнала её имя…
Руки сами развязали бечёвку… Внутри оказались фотографии… Чёрно-белые снимки со следами времени… Женщина с высокой причёской – вероятно шестидесятые годы… Женщина смеётся у моря – ветер играет волосами… Женщина держит мальчика лет пяти на руках – он серьёзен, она улыбается мягко… Потом та же женщина постарше – морщинки у глаз глубокие; улыбка добрая; кофта связанная вручную цвета топлёного молока…
И снова она же — сидит у окна…
У этого самого окна…
Перевернула снимок — на обороте карандашная надпись тем же почерком: «Моё любимое место. Весна 2003».
Дальше шли письма… Стопка перевязанная резинкой… Конверты со штемпелями из разных городов Украины… Читать их я не стала — чужие письма всё-таки… Но одно лежало отдельно от остальных — будто его доставали чаще других… Без конверта — просто лист бумаги сложенный четверо…
Развернула его…
«Март 2004
Сегодня она снова махала рукой… Моя девочка из окна напротив… Каждый вечер ровно в семь часов… Забирается на подоконник и прижимается к стеклу… А потом машет рукой… Я машу ей в ответ… Она меня видеть не может – света я не включаю: берегу зрение; врач запретил яркое освещение… Но я вижу её…
Доктор сказал – осталось месяцев шесть или меньше… Ноги уже почти отказали; передвигаюсь только в кресле-каталке… Скоро даже до окна добраться будет трудно… Данило приезжает раз в месяц – он далеко живёт теперь, учится во Ивано-Франковске; своя жизнь там уже началась: друзья новые; заботы свои собственные… Я его понимаю и не жалуюсь…
У меня есть моя девочка…
Не знаю даже как её зовут.… Не понимаю почему она мне машет.… Может придумала себе кого-то? Дети ведь часто так делают.… А может видит кого-то сквозь темноту? Или просто чувствует? Ведь дети умеют чувствовать то самое важное — то что взрослые давно забыли как ощущать.…
Мне всё равно.… Для меня она настоящая.… Самая настоящая.…
Пока она машет — я жива.»
Я читала эти строки взахлёб.… Буквы расплывались перед глазами,… пока наконец не поняла — это слёзы.…
Она была здесь.… Она действительно была здесь.… И махала мне.…
Двадцать два года подряд я думала,… что всё это выдумка детского воображения.… Что родители были правы,… что напротив никого тогда не жило.…
А ведь она сидела там,… одна,… без света,… но отвечала мне движением руки.…
***
До самой темноты просидела на полу.… За окном вспыхнули фонари,… а напротив — в родительской квартире — загорелся свет над плитой.… Мама готовит ужин,… обычный вечер,…
А для меня это был одновременно конец чего-то старого и начало нового.…
Поднялась медленно,… ноги затекли,… пришлось опереться о стену.… Включила свою лампу у окна и набрала номер мамы.…
— Мамуль,… помнишь папа ходил тогда туда?… Когда мне было пять?
Пауза…. На фоне слышен треск жарящейся еды….
— Помню,… — осторожно ответила мама…. — А почему ты спрашиваешь?
— Он точно заходил внутрь?
— Звонил вроде бы…. Никто дверь так и не открыл…. Соседи говорили тогда — квартира пустовала….
— А внутрь он заходил?
