А теперь она уходит. Совсем одна.
Вечером я рассказала об этом детям.
Маричка отреагировала мгновенно:
— Мам, ты шутишь?
— Нет, всё серьёзно.
— Она выгнала нас на улицу! Зимой! Мне было всего пять лет, я помню. Помню, как ты несла Марка на руках по морозу. Как мы спали на вокзале, потому что идти было некуда.
— Но она ваша бабушка.
— Она сама сказала, что мы ей не родня! «Чужая кровь» — ты помнишь? А я — да. Я это всю жизнь помню.
Сейчас Маричке двадцать. Она работает медсестрой в больнице. Красивая, умная и непреклонная. Характер — весь мой. Или её — если быть честной до конца.
— Маричка, я не прошу тебя ехать со мной. Просто хочу, чтобы ты поняла меня.
— Поняла что? Что ты собираешься заботиться о женщине, которая разрушила нам жизнь?
— Я не хочу повторить её путь.
Маричка замолчала.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда нам было тяжело, она отвернулась от нас. Если я сделаю то же самое сейчас — чем тогда отличаюсь?
Марк сидел в углу и молчал. Ему восемнадцать, он учится на программиста в университете. Ту ночь он почти не помнит — был слишком мал. Но эту историю слышал десятки раз.
— Мам… — тихо сказал он. — Делай так, как считаешь правильным. Мы рядом с тобой.
Маричка фыркнула и отвернулась, но промолчала.
На следующий день я отправилась в больницу.
Я нашла её в общей палате на четверых человек — самой дешёвой из всех возможных вариантов для тех, у кого нет средств на отдельную комнату. Четыре койки с облупленными тумбочками и запахом лекарств вперемешку с безысходностью.
Прасковья лежала у стены: маленькая, иссохшая старушка с пепельным лицом.
Пятнадцать лет назад она была полной противоположностью: крупная женщина с властной осанкой и тяжёлым взглядом хозяйки дома и судеб окружающих людей. Когда она входила в комнату — разговоры стихали; когда говорила — слушали все без исключения. Она привыкла управлять всем вокруг себя.
А теперь передо мной была лишь тень прежней себя: парализованная правая сторона тела, скрюченная рука и перекошенное лицо с закрытыми глазами.
Я стояла у двери и не могла двинуться с места: ноги словно приросли к полу.
Потом она открыла глаза и увидела меня… узнала сразу же.
Несколько секунд мы просто смотрели друг другу в глаза сквозь пятнадцать лет молчания между нами.
Я ожидала чего угодно: гнева, крика или слов «Уходи отсюда». Но она лишь отвернулась к стене молча.
Я подошла ближе и присела рядом на стул возле кровати:
— Я пришла узнать, что вам нужно…
Ответа не последовало.
— Врач сказал: через неделю вас выпишут домой… Нужен уход… Владислав не выходит на связь…
Она продолжала молчать и даже головы не повернула ко мне.
— Прасковья… Я не требую разговора… Просто скажите: вы хотите вернуться домой или поехать в дом престарелых?
Наступила долгая пауза… Потом еле слышно:
— Домой…
— Хорошо…
Я поднялась со стула и вышла из палаты. В коридоре прислонилась к стене; руки дрожали так сильно, что казалось — сейчас упаду прямо здесь…
Зачем я это делаю? Для чего мне всё это?
Но ответ уже был внутри меня: мне нужна была правда… Пятнадцать лет внутри жило чувство тревоги… Что-то оставалось непонятым… И я хотела докопаться до сути…
Следующие две недели стали настоящим марафоном без передышек:
Утром работа; вечером поездка к свекрови; готовка еды; уборка; помощь с процедурами… Потом возвращение домой к детям… Сон по пять часов за ночь… И всё заново…
Мы почти не говорили друг с другом: я делала всё необходимое и уезжала обратно домой; она лежала неподвижно и смотрела куда-то вверх…
Дом за эти годы остался прежним… Те же занавески… тот же комод… те же скрипучие половицы… Всё будто застыло во времени…
На стенах висели фотографии Богдана: Богдан ребёнком… Богдан солдатом… Богдан выпускником… Богдан женихом…
Особенно много снимков со свадьбы – но все они обрезаны по краям… Меня там нет…
Однажды я остановилась возле одной рамки… Фотография была подрезана неровно – видно было следы ножниц… Моё платье исчезло вместе со мной – осталась только чужая рука…
Она вычеркнула меня из семейной истории так тщательно – словно меня никогда вовсе не существовало…
Я поставила рамку обратно на полку – ничего вслух не сказав…
Через неделю во время уборки шкафа наткнулась на старую коробку – картонную, перевязанную лентой…
Открываю…
Внутри аккуратно сложены детские вещи: распашонки… пинетки… чепчики… Те самые вещи моих детей времён жизни здесь…
Я думала тогда – всё выброшено давно…
И вдруг среди них нахожу рисунок – детский каракульный листочек бумаги с цветочками-солнышком-домиком… И надпись кривым почерком: «Бабушке от Марички».
Этот рисунок всплыл из памяти мгновенно: Маричка нарисовала его за несколько дней до той страшной ночи… Принесла бабушке радостная такая – гордая собой…
А та разорвала его прямо при ней со словами «мазня»…
Маричка тогда плакала весь вечер напролёт…
И вот он снова передо мной – тот самый рисунок… Порванный когда-то пополам – но теперь аккуратно склеенный прозрачным скотчем…
Сохранённый…
Я положила его обратно туда же в коробку и закрыла шкафчик тихонько…
В тот вечер впервые за долгие годы посмотрела на Прасковью иначе… Не как врага или мучителя прошлого… А как человека со своей болью внутри…
