— Почему ты это делаешь? После всего, что было?
— Потому что не хочу, чтобы мои дети росли с ненавистью в сердце. Это слишком тяжёлое бремя. Я знаю — носила его пятнадцать лет.
Прошёл месяц.
Я сидела на кухне с чашкой чая, когда неожиданно приехала Маричка. Без звонка, без предупреждения — просто открыла дверь и вошла.
— Мам, мне нужно поговорить с бабушкой.
Я едва не поперхнулась от удивления.
— Что?
— Ты рассказала мне всё. Про папу, про ту женщину, про ту ночь. Я обдумывала это всю неделю. И поняла — мне нужно услышать её самой.
— Маричка, ты уверена?
— Да.
Я не стала её отговаривать. Провела в комнату и тихо вышла.
Они беседовали почти час. Я сидела на кухне и слушала тишину. Потом — голоса. Потом снова тишина.
Когда Маричка вернулась, глаза у неё были заплаканные.
— Ты плакала?
— И она тоже.
Маричка присела рядом со мной и взяла меня за руку.
— Мам, она рассказала мне про тот рисунок… Помнишь? Я подарила ей его ещё маленькой была…
— Конечно помню.
— Она призналась: порвала его от страха… Испугалась того, что любит нас сильнее, чем положено… сильнее даже сына… Тогда ей казалось это неправильным…
— А потом?
— Потом склеила его и хранила все эти годы. Пятнадцать лет подряд доставала каждый день… смотрела на него… и ненавидела себя за то решение…
Я молчала.
Маричка продолжила:
— Я не оправдываю её поступков, мам… Но я ведь медсестра. Видела людей в последние минуты жизни — одиноких, испуганных… Не хочу, чтобы с ней было так же…
— И что ты ей сказала?
Она достала из сумки лист бумаги и развернула его передо мной. Тот самый рисунок — неровные цветочки, солнышко и надпись: «Бабушке от Марички».
— Я забрала его у неё… И пообещала нарисовать новый… Когда она поправится…
Слёзы сами покатились по щекам. Я обняла дочь крепко-крепко и прижала к себе.
— Я горжусь тобой… — прошептала я ей на ухо.
Она улыбнулась:
— Это ты меня такой воспитала… Ты…
Через неделю приехал Марко. А потом они стали приезжать вместе: сначала раз в неделю, потом чаще…
Прасковья начала меняться буквально на глазах: стала говорить больше, улыбаться чаще… Делать упражнения для руки — несмотря на то что врачи не давали надежд… Она ждала каждого визита внуков как праздника…
Однажды я помогала ей выйти на крыльцо — она вдруг остановилась:
— Подожди минутку…
— Что такое?
Она протянула мне фотографию. Свадебную. Целую — не обрезанную… Мы с Богданом у загса: молодые и счастливые…
— Откуда?.. Я думала вы всё уничтожили…
Прасковья опустила глаза:
— Одну оставила… Прятала в шкатулке всё это время… Не смогла выбросить…
Я смотрела на снимок: своё юное лицо рядом с Богданом… Он улыбается широко… Красивый такой был тогда… беспечный совсем… Мой муж… отец моих детей… человек, который предал меня…
Она протянула фото:
— Возьми… Это твоё…
Я растерялась:
— Зачем оно мне?..
Прасковья посмотрела прямо:
— Потому что это часть твоей жизни… Пусть не такая идеальная как хотелось бы… Но часть…
Я взяла фотографию в руки…
Сейчас я сижу на веранде и наблюдаю: Маричка помогает бабушке спуститься по ступенькам; Марко держит её за другую руку… Впервые за полгода она выходит во двор…
Солнце светит ярко; снег тает; весна вступает в свои права…
Прасковья поворачивается ко мне:
— Присядь рядом…
Я опускаюсь рядом с ней на лавку.
Она говорит тихо:
— Я этого не заслуживаю…
Я пожимаю плечами:
— Может быть…
Она смотрит вдаль:
— Тогда почему?..
Я отвечаю спокойно:
— Потому что детям нужна бабушка… А вам нужен шанс всё исправить…
Её пальцы касаются моей руки — слабые такие теперь, почти невесомые…
Она шепчет:
― Спасибо тебе…
― За что?..
― За то, что оказалась лучше меня…
Я качаю головой медленно-медленно:
― Нет… Просто устала жить с этим грузом внутри себя… Ненависть слишком тяжело носить годами…
К нам подходит Маричка и садится рядом. Достаёт из сумки лист бумаги формата А4 и разворачивает его перед бабушкой…
Новый рисунок: цветы снова расцветают под солнцем; домик стоит уютный; а снизу надпись: «Бабушке от Марички. Пятнадцать лет спустя».
Прасковья долго смотрит на него молча; губы дрожат слегка; потом берёт внучку за руку левой рукой — той самой здоровой — притягивает к себе крепко-крепко…
― Родная кровь…, ― шепчет она еле слышно…, ― родная….
И я смотрю сейчас на них троих: бабушка…, дочь…, сын…. Три поколения одной семьи….
Пятнадцать лет назад она сказала «чужая кровь»…
Сегодня – «родная»….
Может быть прощение нужно вовсе не тому человеку которого прощаешь…
А тому кто сам отпускает боль…
Чтобы перестать тащить этот камень внутри себя…
Чтобы снова начать жить по-настоящему….
Моя седая прядь никуда не делась.
По-прежнему белеет надо лбом.
Но теперь она уже не символ боли или стыда.
Теперь это просто часть меня.
Фрагмент истории,
которая могла сломать —
но только закалила душу….
Потому что иногда чужая кровь становится ближе родной…
Если дать ей шанс….
