— Не знаю, сынок. И знать не хочу. Но если устроился — пусть работает. Любой труд достоин уважения.
Оленька отвела взгляд к окну. По улице спешили прохожие, каждый по своим делам. Где-то там, в старой панельной пятиэтажке, два пожилых человека и взрослый, но по-детски несамостоятельный мужчина, скорее всего, доедали варёную картошку без масла и ругали её последними словами. Наверняка обсуждали, какая она бессердечная и неблагодарная.
Но впервые за сорок два года Оленьке было абсолютно всё равно.
Она поманила официанта:
— Повторите круассан, пожалуйста. И счёт принесите. Сегодня я угощаю.
— Мам, ты изменилась, — заметил Марко.
— В каком смысле?
— Ты как будто ожила. Глаза другие — не грустные больше.
Оленька тихо улыбнулась:
— Просто я наконец закрыла самый провальный проект своей жизни. Теперь занимаюсь только тем, что приносит отдачу. Нам с тобой.
Позже дома, разбирая сумку, она нащупала старую фотографию — выпала из книги между страницами. На ней они с Максимом ещё детьми: он сияет на ярком трёхколёсном велосипеде, а она рядом держит руль — чтобы брат не упал. На ней выцветшее платьице.
Оленька взяла зажигалку.
Пламя коснулось края снимка — глянец почернел и свернулся в трубочку. Фотография рассыпалась пеплом прямо в раковину.
Она открыла кран и смыла серые хлопья водой. Затем пошла на кухню варить кофе в турке — с корицей, как любила всегда. В одиночестве и тишине.
Это был самый вкусный кофе в её жизни.
А тем временем в квартире родителей шёл другой разговор.
— Снова картошка без масла? — Максим ковырял вилкой еду в тарелке. — Мам, ну сколько можно?
— Потерпи немного, сынок… — Лариса убирала со стола пустую хлебницу; за последние полгода она словно постарела на десятилетие. — Пенсия будет только в четверг… А отцу лекарства нужны: спина совсем не разгибается…
— Да у меня тоже спина! Я целыми днями ящики таскаю! — Максим раздражённо бросил вилку на столешницу. — Оксанка ушла от меня! Алименты требуют! Вы тут со своими болячками… А где эта Оленька? Жирует где-то?!
— Не говори так о сестре… — тихо произнёс Дмитрий, не поднимая взгляда от тарелки.
— Защитник нашёлся! Сами же её выставили! Позвони ей! Мам! Позвони и извинись! Пусть денег пришлёт! Скажи ей что угодно: что я болен… что нам плохо!
Лариса дрожащими пальцами взяла телефон и набрала номер дочери — его дала старая знакомая семьи.
Гудки тянулись долго и равнодушно один за другим…
«Абонент недоступен».
— Не отвечает… — прошептала Лариса и опустила руку с телефоном на колени. — Не отвечает тебе больше… Максим…
— Ну и плевать! — он вскочил из-за стола так резко, что стул упал назад с грохотом. — Пойду отсюда… Нашёл одну кредитку – может получится обналичить хоть немного… Хочу нормально поесть уже наконец!.. А не этот клейстер!
Хлопнула дверь.
Старики остались вдвоём среди молчания кухни.
— Надо было тогда… — начал Дмитрий вполголоса…
— Что «тогда»?! – резко перебила его Лариса.
— Пылесос… Надо было хотя бы «спасибо» сказать за пылесос… Он ведь хороший был… Моет чисто…
Лариса перевела взгляд в угол комнаты: там стоял дорогой моющий пылесос – единственная новая вещь во всей квартире; он выглядел чужим среди облупленных стен и продавленных кресел – словно корабль из другого мира…
— Причём тут пылесос… – прошептала она сквозь слёзы – Серёже даже поесть нечего…
Она подошла к холодильнику – вдруг там остался кусочек той самой колбасы, которую дочь привозила полгода назад…
Но внутри была лишь начатая банка солёных огурцов да засохший ломтик сыра…
«Надо было тогда рыбу порезать…» – вдруг мелькнуло у неё в голове – «Может быть посидели бы вместе… Поговорили бы… Может быть осталась бы тогда…»
Но вслух она ничего не сказала…
Гордость оставалась последним их достоянием…
Ну и долги Максима тоже…
Главное семейное наследство – навсегда…
