Юлия аккуратно завязывает ленту на коробке, словно от идеальности узла зависит весь результат. Пальцы слегка дрожат. Внутри — серьги. Не дешёвка с ближайшего рынка, а такие, которыми Ирина потом сможет похвастаться перед соседками.
Юрий ходит неподалёку, словно что-то ищет глазами — на самом деле он ждёт реакции жены.
— Почему ты такая напряжённая?
— Потому что там будет проверка. Не налоговая, но не менее серьёзная.
— Юлия, ты ведь взрослая женщина. Съездишь, поздравишь, побудете немного — и обратно.
— Тебе легко говорить. У тебя мама может сказать: «Я была неправа». У вас это не считается чем-то обидным.
Юрий опускается на стул. Он вырос в семье, где обиды не затягиваются и выражаются негромко. Где «извини» звучит так же буднично, как «передай соль». Он действительно старается понять её.
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Я просто помню всё.
Утром раздаётся звонок. Это не Ирина.
— Юлия? Вас беспокоят из нотариальной конторы по делу наследства Марьяны. При оформлении документов обнаружено заявление об отказе от наследства от вашего имени. Нам необходимо ваше личное присутствие для подтверждения или опровержения этого заявления.
Юлия молчит пару секунд. В памяти всплывает тётя Марьяна с её неизменным: «Юлечка, поешь — ты совсем худая», и Ирина с вечным: «Не выдумывай, просто капризничаешь».
— Я ничего подобного не подписывала.
— Тем более вам стоит приехать лично.
Через минуту звонит Ирина — будто только и ждала окончания предыдущего разговора.
— Ну что ж, поздравляю! Из-за тёткиного наследства теперь суета началась!
— Доброе утро, мам.
— Доброе-доброе! Ты по делу звонишь или с упрёками?
— По делу. Мне сообщили о моём якобы отказе от наследства.
— А ты разве хотела? Ты ж всегда умнее всех себя ставила!
— Кто это оформил?
— Да кто угодно мог! Ты приедешь или опять будешь в своей Полтаве правильной сидеть?
— Приеду.
— Вот и хорошо! Только не забывай — у нас праздник! Я вообще-то тоже женщина!
Юлия завершает разговор и никак не может понять: что раздражает сильнее — то ли то, что мать сразу вспомнила о празднике, то ли насколько привычно она этим пользуется как аргументом в любом разговоре.
Юрий слышит всё это:
— Кто-то подписал отказ за тебя?
— Похоже на то…
— Я еду с тобой.
— Не стоит…
— Надо. Потому что если ты поедешь одна — снова останешься одна среди них всех.
— Я так поступаю потому, что рядом со мной взрослые превращаются в детей… И начинают меня учить жизни снова и снова…
— Я так делать не буду…
— Ты уже сказал: «Это же мама».
Юрий молчит — но собирается ехать вместе с ней. Его молчание звучит громче слов.
В электричке Юлия сидит прямо как перед важной встречей. Разглядывает пассажиров: почти у каждого в руках праздничные атрибуты — букеты тюльпанов, подарочные коробки или свёртки; а на лицах выражение такое же: будто подарок даёт право быть принятым обществом как нормальный человек.
Юрий наклоняется ближе:
— Все едут к своим…
Она отвечает тихо:
— Они действительно едут к близким людям…
Он зовёт её по имени:
— Юля…
Она смотрит вперёд:
— Юр… Ты даже представить себе не можешь… каково это — когда дома тебя любят только за твою удобность… а не за то, кто ты есть на самом деле…
Её знобит вовсе не от дороги… Оттого трясёт её тело… что чувство вины возвращается ещё до встречи…
На вокзале их встречает Максим.
Широко улыбается — та самая улыбка из детства вызывает у Юлии двойственное желание: одновременно обнять его и щёлкнуть по лбу пальцем. У Максима всегда всё легко: «Да ладно», «Потом решим». А потом решать приходится ей самой…
― Юлька! Ну наконец-то! И Юра приехал! Прям делегация целая!
― Что там с тётей Марьяной?
― Ох… Юль… Ты себе представить не можешь… Тут все друг друга любят издалека… Но как дело до квартиры доходит ― сразу родня просыпается!
― Максим… Кто подал отказ от моего имени?
― Мама сказала мне… вроде бы ты сама отказалась… Мол занята сильно была…
― А нотариус утверждает ― документ уже оформлен… С моей подписью…
Ну так и съездим, разберёмся.
