— А мальчонку ты, Александр, ко мне привози. Как ты теперь управишься один с таким крохой? Мы с дедом ещё не старики — поднимем, воспитаем, — говорила на поминках мать сыну, поглаживая его худое, до боли родное колено, стараясь поддержать и не находя подходящих слов. — Договорились, Александр?
У него перехватило горло, будто что‑то встало комом, но ответить он так и не сумел. Он лишь накрыл своей ладонью материнскую руку, ощутив её шершавость и мягкость кожи, уже изрезанной морщинами и потерявшей упругость. Взгляд его скользил по собравшимся — друзьям, родственникам: мрачные лица, заплаканные женщины, мужчины с опущенными уголками губ и потухшими, устремлёнными внутрь себя глазами. Их скорбь будто застряла внутри — выхода ей не находилось. Ведь мужчины не плачут… Только ему сейчас можно. Ему простительно — он всё‑таки муж. И отец сына Оксаны. Каждый из присутствующих вспоминал супругу Александра добрым словом.
— Такая молодая… как же так?
— Ей бы жить да жить…
— Это всё врачи — ироды, душегубы… — горячился один из знакомых, не родственник, но близкий к семье. — Вместо того чтобы на лекциях сидеть, спирт глушили, ни «бэ» ни «мэ» не знают. Я тебе рассказывал, Александр, как к урологу попал? Помнишь?
— А? Что? — словно вынырнул из чёрной пучины утраты Александр, осознав, что обращаются к нему.
— Говорю же, пошёл я к урологу. Анализы сдал, всё как положено — терпеть этого не могу, но прижало. И этот вчерашний студент с пушком под носом достаёт из‑под халата свою тетрадку с конспектами и начинает при мне листать. Минут пять изучал. «У вас, дяденька, уретрит», — говорит, — «сейчас лекарство выпишу». И препарат тоже из той же тетрадочки списал.
— А помогло хоть? — поинтересовалась соседка по столу.
— Помогло, спорить не стану, — кивнул он, — но сам факт! В голове у молодого доктора пустота — элементарный диагноз без шпаргалки поставить не смог. Это как понимать?
— Этот хоть пытался учиться, конспекты вёл, — неожиданно произнесла мать покойной.
Все повернулись к ней и тут же отвели глаза или смиренно опустили головы. Смотреть в её разбитые горем глаза было невыносимо — для этого нужно было не иметь сердца.
— Молодой ещё, может, толк выйдет, — продолжила она. — А врач Оксаны? Как можно было не распознать аппендицит? Нет, я добьюсь… Её должны посадить!.. Я всё… — она захлебнулась словами, затряслась, начала задыхаться и, поддерживаемая мужем, вышла из‑за стола.
Смерть вышла до обидного нелепой. У Оксаны разорвался аппендикс, а ей было всего тридцать. Гной распространился по брюшной полости. Несколько дней в реанимации — и всё напрасно. От Оксаны остался только маленький сын.
— Ему у нас хорошо будет, да и нам Тарас в радость, — тихо убеждала мать Александра. — Я уже не работаю, сил ещё хватает. Мальчик он робкий, пугливый, ему забота и ласка нужны. Нет, Александр! Ни ты, ни вторая бабушка не сможете уделять ему достаточно времени. Ты на работе пропадаешь, мать Оксаны тоже занята. Да ты и сам видишь, как Тарас ко мне тянется, как прижимается. Будем с ним жить душа в душу, а ты станешь приезжать.
— Мам, давай потом… — Александр слегка отстранился, крепче сжал её руку и виновато посмотрел в глаза.
Мать у него ещё не старая — пятьдесят пять. Звали её Людмила — имя для деревни редкое. И при этом вся её родословная была сугубо сельской. Так назвали её родители в честь помещичьей дочери, о которой ходили предания. Там, за деревней, когда‑то стояла усадьба, но от прежнего величия не осталось ничего — лишь развалины без крыш, с проросшими внутри деревьями, да двумя осыпавшимися столбами метрах в
