«…там страшно, бабушка, очень страшно без тебя…» — просил он, и сердце у старушки не выдерживало. Она не была черствой: жалость всякий раз брала верх. Людмила чувствовала, что у Тараса будто нет иной опоры, кроме неё, словно лишь рядом с ней он ощущает покой — как под покровом Пресвятой Богородицы. Так мальчик и рос — тихим, домашним, привязанным к бабушке всем существом.
Вот уже Тарасу исполнилось пять, а он по-прежнему ни на шаг от Людмилы — точно цыплёнок за наседкой. Однажды отправились они вдвоём за конёвником — так в народе называют конский щавель. Свиньи его обожают. А больше всего этой травы росло на полянах перед старой барской усадьбой. Складывают они щавель в мешок, Тарас перебегает от куста к кусту, подпрыгивает, засмотрелся на бабочку — и незаметно отошёл довольно далеко.
Сначала он и не разобрал, что это за странный звук — шорох с шипением у самой земли. Но стоило увидеть источник, как ноги его подкосились: отступить не может, будто прирос к месту. Под большим кустом конёвника лежал уж — не какой-нибудь мелкий, а огромный, толстый, лоснящийся. Чёрный, блестящий! Такой и кошку проглотит — не подавится. Подняв голову с жёлтыми пятнами по бокам, змея уставилась на Тараса и зашипела. Хвост её бил по траве, словно трещотка. Видно, рассердился уж, когда мальчик подошёл слишком близко, не заметив его.
Стоит ребёнок перед змеёй, ни вперёд ни назад — только рот раскрывает и закрывает, будто рыба на прилавке. Сколько так длилось — неизвестно. Обернулась Людмила, кликнула внука — а он не откликается, не двигается. Бросилась она к нему и, подбежав, тоже увидела ужа — высоко поднял он голову, красный язык мелькал на фоне яркой зелени. Людмила схватила палку и принялась стучать ею по земле.
— Уходи, проклятый! Кыш отсюда! Чего ребёнка пугаешь!
Уж повернул голову к ней, втянул язык, осел в траву и скользнул прочь — будто и не было его.
А с Тарасом беда приключилась.
Ноги у мальчика будто отнялись, слова вымолвить не мог — лишь мычал. Людмила кинула мешок и на руках донесла его до дома. Посоветовавшись с дедом, старики решили отнести ребёнка к Зоряне — она умела «испуг отливать».
Людмила подробно рассказала, какого ужа они встретили — большого, необычного. А у Зоряны глаза засветились интересом: страха бабушкиного она не разделила.
— Это был не простой уж, — сказала она. — Сам Хозяин вам явился, Богдан. Мне ещё прабабка о нём говорила. Когда помещики в революцию уехали, Богдана оставили — дом стеречь да над прочими змеями главенствовать. Сказывали, будто хозяйка его приручила. Уезжая, всё добро забрать не смогли — кое-что прикопали в усадьбе. Богдану наказали беречь клад от воров, а если хозяева не вернутся, указать сокровище сироте, нищему или обиженному. Где змей покажется — там и ищи! Лет сорок назад молодёжь перекопала всё вокруг, сама помню. Нашли лишь пару монет да самого Богдана — гонял он их прочь. Видно, ждал хозяев, а теперь понял — не вернутся. Я бы на твоём месте лопату взяла да под тем кустом покопала. Кроме тебя и Тараса, никто клад не отыщет — от других он его под землёй утащит.
— Да какой клад! — вспыхнула Людмила. — Что за небылицы! Мальчишку чуть до немоты не довёл твой Богдан, пакостник! Нам не сокровища нужны, а чтобы ребёнок оправился. Отлей испуг, ради Христа, а клад себе оставь.
Дело своё Зоряна знала хорошо — чуть больше, чем просто знахарство.
