И всё это — чтобы Тарас одним жестом передал деньги брату. Потому что Богдану «необходимо». Потому что «обстоятельства».
Режим жёсткой экономии начался почти незаметно. Тарас сообщил об этом спокойно, словно речь шла о мелком неудобстве. Потерпим, мол, пару месяцев, Богдан всё вернёт — и жизнь снова войдёт в привычную колею.
— Александра, давай пока без мяса, — предложил он спустя неделю. — Посидим на кашах, на макаронах. Ничего страшного.
— Я на работе кормлю детей пять раз в день, а дома мы будем питаться одной кашей?
— А какой у нас выход?
— Не раздавать наши деньги посторонним.
— Богдан — не посторонний.
— Для меня — именно такой. Он ни разу не сказал мне ничего доброго. Помнишь, что он выдал на свадьбе? «Ну, братик, мог бы и получше найти». При всех. При моей Людмиле.
— Он пошутил.
— Очень смешно, наверное.
Александра замолчала. Спорить с человеком, у которого на любой довод есть один ответ — «это мой брат», — бессмысленно. Она начала ужиматься в тратах не по собственной воле, а потому что другого выхода не было. На счёте — пусто. От зарплаты до зарплаты. Каждая гривна под контролем.
Сыр исчез из списка покупок — подорожал. Бутерброды теперь были только с маслом. Чай она брала самый дешёвый, в большой упаковке — та обходилась на сорок гривен дешевле привычной. Новые колготки не покупала — штопала старые. На работу перестала ездить маршруткой, шла пешком по сорок минут в одну сторону. Даже средство для мытья посуды разбавляла водой, чтобы дольше не заканчивалось.
Тарас будто не замечал этих перемен. Возвращался с работы, ел приготовленное, включал телевизор и ложился спать. Ему было удобно. Он совершил «благородный поступок» — выручил брата, а последствия легли на жену. Именно Александра ходила в магазин, стояла у плиты и ломала голову, на чём ещё можно сберечь, а где экономить уже некуда.
Через месяц она сама позвонила Богдану. Не для ссоры — ей нужно было понять, когда ждать возврата.
— Александра, привет! Как жизнь? — бодро отозвался он.
— Богдан, когда вернёшь деньги?
— Ого, сразу к делу. Скоро, скоро. Мы отгрузили товар, ждём оплату. Недели через три-четыре.
— Через три-четыре? Или через три? Или через четыре?
— Ну, как получится. Это же бизнес, ты понимаешь. Всё нестабильно.
— Нам ванную нужно ремонтировать. Она рассыпается.
— Я всё понимаю. Скоро отдам. Обещаю.
Она отключилась и подумала, что слово «обещаю» из уст Богдана стоит примерно столько же, сколько просроченный йогурт — ноль гривен, ноль копеек.
Прошёл ещё месяц. Денег не появилось. Александра звонила раз в неделю и всякий раз слышала новую версию: то клиент задержал оплату, то бухгалтер что-то перепутала, то банк заморозил перевод на несколько дней. Каждая история звучала убедительно ровно до того момента, как её сменяла следующая, полностью противоречащая предыдущей.
Тогда Александра начала выяснять сама. Не из праздного интереса — сработал инстинкт самосохранения. В социальных сетях она нашла страницу жены Богдана — Зоряны. Та ежедневно выкладывала фотографии: в новом пуховике, в ресторане с подругами, в торговом центре с пакетами из дорогих бутиков. На одном снимке красовалась новая сумка — точно такая же висела в витрине магазина рядом с работой Александры. Цена ей была известна: сорок три тысячи гривен. Она проходила мимо каждый день и отворачивалась — о такой покупке можно было только мечтать.
Александра показала снимки Тарасу. Он нахмурился, пролистал ленту.
— Может, фото старые.
— Тарас, там дата — позавчера.
— Может, Зоряна сама заработала.
— Она не работает. Ты это прекрасно знаешь.
— Может, Людмила Богдану помогла.
— Послушай себя. Ты оправдываешь человека, который взял наши деньги, пообещал вернуть через два месяца и не вернул. А его жена тем временем носит шубу и сумку за сорок три тысячи.
Тарас молча отдал телефон и вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь ванной, зашумела вода. Он всегда прятался там, когда не находил слов. Стоял, глядя в зеркало, и включал кран — будто надеялся, что поток воды смоет необходимость отвечать.
Той ночью Александра не сомкнула глаз. Лежала, уставившись в потолок, и думала не столько о деньгах, сколько о себе. О том, как оказалась в положении, где её голос ничего не значит. Где муж единолично распоряжается общими средствами, а ей остаётся латать колготки и идти пешком по морозу.
Она вспомнила, как после педучилища устроилась работать в детский сад. Ей было двадцать. В первый день она вошла в группу — и испугалась: двадцать пять пар глаз смотрели на неё, требуя внимания, терпения, тепла. Она справилась. Научилась читать сказки так, что дети замирали. Освоила искусство завязывать шнурки сразу двоим. Разнимала ссоры, утешала после падений, терпеливо объясняла, почему пластилин не еда. Двадцать лет за скромную зарплату — и ни одной жалобы. Потому что любила детей и своё дело.
А теперь муж говорил ей: экономь. Словно она и без того не жила в режиме постоянных ограничений. Словно последние два с половиной года не прошли под знаком сплошной бережливости.
Утром Александра приняла решение.
