Владислава почувствовала, как внутри поднимается горячая волна раздражения — будто на плите закипел чайник.
– Анастасия, я после операции. У меня швы. Мне нельзя поднимать тяжёлое и напрягать живот. Я не в состоянии стирать вручную. Ты это понимаешь?
В трубке повисла пауза.
– Ну хорошо, – произнесла Анастасия уже мягче, с ноткой неловкости. – На следующей неделе привезу. В среду, наверное.
– Не в среду. Завтра.
– Завтра никак, у меня смена.
– Тогда послезавтра. Это крайний срок.
– Ладно, посмотрю.
Владислава отключилась и горько усмехнулась: в переводе с языка Анастасии «посмотрю» означало «и не жди». Она набрала Арсена. Связь прерывалась, но главное он уловил.
– Владислава, я ей сам позвоню, – пообещал он. – Поговорю жёстко.
– Арсен, ты каждый раз так говоришь. А она всё равно поступает по-своему. Если машинка не вернётся, я подам заявление в полицию. Не ради скандала. Просто потому что так нельзя.
– Владислава, ну она же моя сестра…
– А я твоя жена. И это наша машинка. Мы её покупали на свои деньги.
Арсен долго молчал. Потом тихо произнёс:
– Хорошо. Я серьёзно с ней поговорю.
Прошёл день, затем второй. Анастасия не звонила. Машинку не возвращала. Владислава стирала вещи Марьяны в тазике, согнувшись над ванной, и каждый наклон отзывался резкой болью в ещё не заживших швах. Слёзы катились сами собой — от боли и от обиды — и падали на мокрое детское платьице.
Марьяна это видела и тоже начинала всхлипывать.
– Мамочка, не плачь. Я могу и в грязном ходить, мне всё равно.
– Не будешь, солнышко. Мама справится.
На третий день Владислава решилась. Она отправила Анастасии сообщение: «Анастасия, у тебя сутки. Если завтра к вечеру машинка не будет стоять на своём месте, я обращусь в полицию. Это не угроза и не шутка. Я имею полное право».
Через десять минут телефон зазвонил. Голос Анастасии был резким, на грани визга.
– Ты в своём уме?! Полиция?! Из-за стиралки?! Я сестра твоего мужа! Ты что, хочешь меня за решётку отправить?!
– Никто тебя никуда не отправит, – спокойно ответила Владислава. – Я просто хочу вернуть свою вещь.
– Да забирай ты свою драгоценную машинку! – выкрикнула Анастасия. – Подавись ею! Я думала, мы родные, а ты… Из-за какой-то железяки готова семью разрушить!
– Семью рушит не тот, кто просит вернуть своё, а тот, кто берёт чужое без спроса, – ровно произнесла Владислава. Она сама удивилась, насколько твёрдо прозвучали её слова.
Анастасия бросила трубку.
Вечером позвонила свекровь — Татьяна. Она жила в деревне, в сотне километров от города, и обычно старалась не вмешиваться в дела детей. Видимо, Анастасия успела пожаловаться.
– Владислава, доченька, здравствуй, – мягко начала Татьяна. – Анастасия мне звонила, плачет. Говорит, ты ей полицией грозишь.
– Татьяна, она увезла нашу стиральную машину, пока я лежала в больнице. Без моего согласия. Уже неделю не возвращает. У меня ребёнок, стирать нечем.
Свекровь помолчала.
– Это правда? Без спроса забрала?
– Да.
– Ох, Анастасия… – тяжело вздохнула Татьяна. – Она с детства такая. У Арсена игрушки отнимала и говорила: «Я старшая, мне нужнее». Я надеялась, что с возрастом это пройдёт. Видимо, нет.
– Татьяна, я не хочу конфликта. Мне нужно только одно — чтобы машинку вернули.
– Я с ней поговорю, – пообещала свекровь.
И впервые за всё это время Владислава ощутила, что у неё появился настоящий союзник. Не Арсен, который колебался и всё откладывал серьёзный разговор, а Татьяна — женщина, вырастившая эту упрямую дочь и знавшая к ней подход.
На следующее утро раздался звонок в дверь. Владислава открыла. На пороге стояли двое рабочих в спецовках, а за ними — Анастасия с застывшим, напряжённым лицом.
– Куда ставить? – по-деловому спросил один из мужчин.
– В ванную, направо по коридору, – ответила Владислава.
Стиральную машину занесли, установили, подключили. Владислава проверила — всё работает. Машинка привычно загудела, набирая воду, и этот звук показался ей самым приятным за последние дни.
Анастасия так и стояла в прихожей, не снимая куртки.
– Забрала? Довольна? – процедила она сквозь зубы.
– Анастасия, проходи, – предложила Владислава. – Чаю выпьем.
– Не хочу я чаю. Я хочу сказать тебе кое-что. Ты эгоистка. Тебе жалко помочь родному человеку. У меня машинка сломалась, я одна живу, мне тоже стирать надо. А ты вместо того чтобы по-человечески сказать: «Анастасия, бери, пользуйся», – сразу в полицию собралась.
Владислава внимательно посмотрела на неё. Анастасия стояла раскрасневшаяся — от злости и, кажется, от задетой гордости. И вдруг перед ней была уже не бесцеремонная золовка, а одинокая женщина, которой трудно просить. Та, что привыкла просто брать, потому что просьба означала признание слабости. А слабой Анастасия быть не умела.
– Анастасия, – спокойно сказала Владислава. – Если бы ты позвонила и сказала: «Владислава, у меня сломалась стиралка, можно я временно возьму вашу?» — я бы согласилась. Без вопросов. Но ты не спросила. Ты просто увезла её. Пока я лежала в больнице. Чувствуешь разницу?
Анастасия молчала.
– Ты переставила мебель в моей квартире, – продолжила Владислава. – Выбросила вещи моего мужа. Поменяла шторы. Это мой дом. Не твой. Тебя попросили присмотреть за Марьяной. А ты решила, что тебе здесь всё дозволено. Это неправильно.
Анастасия опустила глаза. Потом тихо проговорила:
– У меня своё жильё — двадцать восемь квадратов, старая хрущёвка, всё сыплется. Я к вам зашла и… Мне стало завидно. У вас хороший ремонт, новая мебель, техника. Моей стиралке двенадцать лет, она еле дышит. Я подумала: вам-то что, купите новую, а мне… А мне не на что.
Владислава ничего не ответила. Она и не подозревала, что Анастасии живётся так трудно. Та никогда не жаловалась, не просила о помощи — только поучала, критиковала и командовала. И за этой жёсткой оболочкой скрывалась обычная женщина, которой было неловко признаться, что она с трудом сводит концы с концами.
