Моя фамилия стояла во всех счетах и договорах. Именно я выступала заказчиком и оплачивала свадебный банкет дочери. Но у самого входа в зал Дарина преградила нам дорогу и холодно произнесла: «Вас никто не ждал». В руках я сжимала серебристую шкатулку с бабушкиным колье — семейной реликвией, переходившей от матери к дочери уже три поколения. Тарас, мой муж, находился рядом. На мне было платье, купленное специально к этому дню.
— Вы, — отчеканила Дарина официальным тоном, будто зачитывала документ, — не приглашены. Это мой день. Прошу вас покинуть помещение.
Каждое слово звучало сухо и отстранённо. Ни «мама», ни «папа» — ничего личного. Лишь безапелляционное: «Не приглашены». В её взгляде не мелькнуло ни сомнения, ни смущения — всё было продумано заранее.
Горло перехватило. Я стояла, сжимая коробочку, представляя, как она откроет её, улыбнётся, может быть, даже растрогается. Но Дарину не интересовало, что внутри. Она не сказала ни слова благодарности и отвернулась. Гости посматривали на нас скорее с любопытством, чем с сочувствием. Одна женщина глядела так, словно нас, провинившихся пассажиров, только что высадили из автобуса.
Никто не вмешался. Даже жених Дарины, Богдан, демонстративно разглядывал паркет. Я пыталась уловить в лице дочери хоть тень эмоции — злость, обиду, растерянность. Но видела лишь холодную маску. Мы для неё стали досадным недоразумением, которое требовалось устранить. Тарас молчал, однако я ощущала, как внутри него всё сжимается.
Когда ему больно, он замирает. Мы неделями подбирали фотографа, из моих пенсионных сбережений оплатили зал. Жили скромно, но ради неё не жалели средств. Это было лишь очередное звено в цепочке её поступков. Вспомнилось, как она не пустила меня на примерку свадебного платья, сославшись на тесный салон, и пообещала прислать фотографии, которых я так и не дождалась.
О выборе зала она нас просто поставила перед фактом — ни просьбы, ни обсуждения. Я без лишних слов внесла задаток флористу, не желая быть обузой. «Мам, не дави», — резко оборвала Дарина, когда я всего лишь упомянула, что хотела бы увидеть эскизы букетов. — «Дай мне насладиться подготовкой».
И я, как всегда, отступила, убеждая себя, что так поступают любящие матери. А теперь нас выставили на глазах у всех, словно посторонних. Уже отворачиваясь, Дарина услышала что‑то от подруги, и их смех после нашего ухода болезненно резанул по сознанию. Это было не просто неуважение — это было намеренное унижение. Мы прошли мимо цветочной арки и окон ресторана, за который заплатили сами.
В машине коробка с колье лежала у меня на коленях. Слёзы высохли.
— Она нас выгнала, — тихо сказала я.
— Растили принцессу, а выросла снежная баба, — глухо ответил муж.
Сердце болезненно сжалось, но я согласилась. Разрыв зрел давно — мы просто не решались это признать. Пропущенные дни рождения, сухие сообщения вроде «очень занята», редкие звонки и жалобы подругам, будто мы навязываемся со своей помощью.
Хотя это было не так. Мы искренне хотели поддержать. И вот итог: она делает вид, что мы ей чужие.
— Остановись где‑нибудь, — вдруг попросила я. — На заправке.
Он молча свернул к придорожному кафе. Мы устроились за липким столиком. Праздник в ресторане ещё продолжался, но недолго. Договоры были оформлены на нас, а окончательные платежи не внесены. Решение оставалось за нами. Тарас связался с администратором, я — с флористом, декоратором, ведущим и диджеем.
— Понимаю, что торжество уже идёт, но заказчик — я. Завершайте обслуживание. Да, гости присутствуют, но оплачиваю я. Прекращайте.
Ни крика, ни истерики — только холодная решимость. Она отказалась от нас, значит, мы забираем своё.
В течение часа телефон не умолкал от звонков и сообщений — но это было потом. А пока мы, сидя за столиком с отвратительным кофе из автомата, спокойно отменяли свадьбу собственной дочери. И внутри что‑то окончательно оборвалось. Не гнев и не обида — ощущение точки. Она решила вычеркнуть нас из своей жизни. Что ж, тогда исчезнет и всё, что мы ей дали. Ни музыки, ни банкета, ни цветов.
Она хотела сделать нас невидимыми. Прекрасно. Вместе с нами растворится и весь праздник.
Домой мы ехали в тяжёлом молчании — не исцеляющем, а давящем. Дорога казалась бесконечной. Я смотрела в окно, но перед глазами всплывало прошлое — всё, что мы прощали, оправдывали, игнорировали. С каждым километром воспоминания становились всё острее, накатывали одно за другим, пока не стало трудно дышать.
Дарине восемнадцать. Мы дарим ей подержанную, но надёжную машину. Ни благодарности — она хватает ключи и уезжает к подругам. «Я не просила б/у», — бросает на ходу. Мы утешаем себя: повзрослеет — поймёт. Не поняла. Потом университет. Мы выступили поручителями по кредиту, оплатили общежитие, отправляли посылки с продуктами. Она звонила в основном тогда, когда требовались деньги. На вручении диплома нас посадили в стороне.
Она фотографировалась с однокурсниками и своим парнем. Чтобы сделать общее фото, нам пришлось просить постороннего человека. И всё равно мы улыбались. «Перерастёт», — повторяли себе. Не переросла. Получив первую работу, Дарина переезжала — мы помогли, купили мебель, за два выходных обустроили её съёмную однокомнатную квартиру.
В ответ — сухое «спасибо» и поспешный уход к подруге. Предупреждающие сигналы были всегда: годы холодности, тихих отказов, постепенного вычёркивания нас из её мира. Но мы продолжали приходить — потому что родители так и поступают: поддерживают, надеются, остаются рядом.
Я взглянула на мужа за рулём. Лицо его застыло, но по напряжённым челюстям и пальцам, отбивающим ритм по рулю, было видно — внутри всё кипит. Это копилось годами и сегодня достигло предела. Подъехав к дому, я не сразу вошла внутрь. Села на крыльцо, держа в руках серебристую коробочку.
Это колье носила мама на своей свадьбе, я — на своей.
