— Наталья, Роксолана находилась в здравом уме и ясной памяти. У неё имелись все необходимые медицинские заключения.
— Справки сейчас не проблема достать.
— Завещание она оформила у нотариуса. Всё сделано по закону.
— И нотариусы допускают ошибки.
Я обернулась к Наталье.
— Вы собираетесь идти в суд?
— Я добиваюсь справедливости.
— Справедливость в том, что Роксолана сама распорядилась своим домом. Никто на неё не давил. Если вы подадите иск, решение будет тем же — я в этом не сомневаюсь. И нам с Дмитрием потом жить с этим. Вам это нужно?
Наталья долго смотрела на меня, потом молча ушла в свою комнату.
Ночью Дмитрий лежал рядом, не произнося ни слова. Спустя какое-то время тихо сказал:
— Люба зря заговорила про суд.
— Приятно это слышать.
— Она просто переживает за меня.
— Я понимаю её тревогу. Но дом не общий, Дима. Он принадлежит мне. Понимаешь? Мне.
Он ничего не ответил, отвернулся к стене. Заснул или сделал вид, что спит.
А я ещё долго не могла сомкнуть глаз, глядя в потолок. Вспоминала Роксолану — её тёплые руки, малиновое варенье, которое она варила каждое лето и обязательно прятала для меня баночку. И как однажды сказала: «Ты меня не оставляешь, Валерия, а это в жизни главное».
В конце ноября пришли документы на дом. Я достала их из почтового ящика, принесла домой, аккуратно вложила в папку и убрала в шкаф.
Тем вечером за ужином Наталья поинтересовалась:
— Оформила всё?
— Да.
— И какие планы на дом?
— Буду приезжать, присматривать. Роксолана всю жизнь о нём заботилась — теперь моя очередь.
Наталья поджала губы, но ничего не сказала. Дмитрий молча ковырялся в тарелке, не поднимая глаз.
На выходных приехала Люба. Мы сидели у неё на кухне, пили чай.
— Ну что, всё уладилось?
— Да, всё.
— Как там Наталья?
— Притихла немного.
— Ненадолго это, — Люба медленно размешивала сахар. — Валерия, а ты сама как?
— Нормально.
— Не «нормально», а по-настоящему.
Я отвела взгляд к окну.
— Устала, Люба. Не из-за дома. Из-за того, что пришлось оправдываться, что-то доказывать. Роксолана мне доверилась, оставила всё, что имела. А я стою и объясняю, почему это принадлежит мне.
— И правильно делала, что объясняла.
— Всё равно неприятно.
— Неприятно, — согласилась Люба. — Роксолана понимала, кому завещать. Она не ошиблась.
Мы замолчали. За окном медленно кружился первый снег.
— Люба, она всегда оставляла мне банку малинового варенья. В этом году я не успела её забрать.
— Весной съездишь, сваришь новое.
— Теперь некому варить.
Люба накрыла мою ладонь своей и больше ничего не сказала.
В начале мая я поехала в деревню. Отперла дом, вышла в сад. Малина уже выбрасывала первые цветы — старые кусты, которые Роксолана посадила много лет назад. Агафья перелезла через забор, помогла мне разобраться в погребе.
— Роксолана всегда радовалась твоим приездам, — сказала она, когда мы присели на крыльце. — Говорила: «Вот Валерия приедет — и на душе светлее».
— Я знаю.
— Ты дом береги. Он добротный. Она его всю жизнь хранила.
— Буду беречь.
Я сидела на крыльце, смотрела на сад и понимала: Роксолана поступила правильно. И дом мне оставила не случайно, и документы оформила заранее, пока хватало сил. Она всё продумала.
Этот дом я никому не отдам.
