Она снова и снова прокручивала в памяти его замкнутость, затяжные паузы, этот странный, отстранённый взгляд и упрямую уверенность, что родится мальчик. Разумеется, он грезил сыном. Тем самым, так и не появившимся на свет сыном от Роксоланы. А девочка ему была ни к чему. Вернее, нужна — но лишь как напоминание о Ней.
На третий день Мария неожиданно обрела холодное спокойствие. Слёзы иссякли. Она приняла душ, заставила себя поесть — теперь следовало думать о ребёнке — и принялась складывать вещи. Довольно. Ей надоело быть «случайностью».
Роман вернулся вечером того же третьего дня. Вошёл по-хозяйски, уверенным шагом. Мария стояла в прихожей с уже собранной и застёгнутой сумкой. Увидев мужа, она застыла. Он выглядел бледным, осунувшимся, но в глазах полыхал болезненный огонь. На нём была футболка, и он нарочито выставил вперёд левое плечо.
— Смотри!
Мария вгляделась — и оцепенела. На плече, во всю ширину, красовалась свежая татуировка. Портрет девушки с длинными волосами и печальными глазами. Под изображением значилось: «Роксолана. Навеки».
— Ты… ты в своём уме? — выдохнула Мария. — Ты болен?
— Это моя память, — голос Романа дрожал от напряжения. — Я давно должен был это сделать. Чтобы она всегда была рядом.
— А мы? — Мария указала на свой живот. — Я и твоя дочь? Мы разве не рядом?
Он скользнул взглядом по её животу, и в глазах мелькнуло раздражение.
— Причём тут вы? Это совсем другое. Ты живая, а её нет. Ты должна понять.
— Понять? — Мария подхватила сумку. — Это тебе пора понять, Роман. Я ухожу.
— И куда ты собралась? — нахмурился он.
— К родителям. Подальше от тебя и от этого мавзолея, который ты называешь жизнью.
— А квартира? — внезапно спросил он. В этой ситуации вопрос прозвучал настолько нелепо и цинично, что Мария невольно рассмеялась.
— Квартира? Живи в ней со своей набитой на коже Роксоланой. Пространства хватит. Я подам на развод и на алименты. А имя дочери выберу сама.
— Это мой ребёнок! — Роман шагнул к ней.
— Ребёнок? — Мария остановилась у двери и обернулась. — Разве это твой ребёнок, Роман? Мы ведь просто случайность — ты сам так сказал. Прощай, случайный человек. Живи с той, что навеки. А нам нужно жить дальше.
Она вышла и, не дожидаясь лифта, бросилась вниз по лестнице. Слёзы душили, но она шептала, стараясь успокоить и себя, и малышку: «Тише, маленькая, тише. Мы справимся. Обязательно».
Снаружи моросил дождь. Мария шла к остановке, крепко прижимая сумку, и понимала: поступила правильно. Боль была невыносимой, но внутри росло упрямое, живое чувство. То, что Роман со своей мёртвой любовью уже никогда не сможет уничтожить.
*** * ***
Минуло два месяца. Роман звонил несколько раз. Сначала сыпались истеричные сообщения: «Вернись, я без тебя не могу». Когда Мария перестала реагировать, тон сменился: «Ты рушишь семью! Ребёнок должен расти с отцом!» Затем пришло СМС от его матери, Светланы — женщины властной и всегда недолюбливавшей Марию: «Мария, одумайся. У Романа тяжёлый период, войди в положение. Мужчине нужна поддержка, а не упрёки. Ты обязана понять его горе». Мария прочитала и удалила сообщение.
На развод она подала через загс. Всё должно было пройти быстро. Роман на заседания не являлся, присылал адвоката, который тянул песню о «разделе имущества, нажитого в браке». Мария лишь отмахнулась: «Забирайте всё. Мне ничего не нужно. Только алименты на ребёнка, когда он родится».
В конце мая она родила крепкую черноглазую девочку с ямочкой на подбородке — точь‑в‑точь как у отца. Мария долго смотрела на малышку в роддоме и решила: никаких Елен и Раис. Она назовёт её Оленькой. Просто, красиво, по‑русски.
Через неделю после выписки, когда Мария кормила Оленьку, в квартиру её родителей позвонили. Мать Марии, Ирина, открыла дверь и ахнула. На пороге стоял Роман — исхудавший, небритый, с безумным блеском в глазах.
— Где она? — спросил он вместо приветствия. — Я хочу увидеть дочь.
Ирина попыталась преградить путь, но он мягко, но настойчиво отодвинул её и прошёл в комнату. Увидев его, Мария инстинктивно прижала Оленьку к груди, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна решимости.
