Вечера в загородном доме Иван всегда были наполнены одним и тем же ароматом: суховатой лавандой, дорогим воском и едва уловимым шлейфом «Шанели» №5 — неизменных духов Оксанка. Для Марьяна этот запах давно стал олицетворением уюта и защищенности. За десять лет брака с Иван она из робкой провинциальной студентки превратилась в уверенную хозяйку особняка, а свекровь из строгой наставницы постепенно стала почти матерью.
— Марьяна, милая, ты опять передержала кофе, — мягко, с певучими интонациями заметила Оксанка, входя в кухню и поправляя идеально уложенную седую прядь. — Впрочем, в твоем положении это простительно. Легкая рассеянность — обычное дело в ожидании малыша.
Марьяна улыбнулась и машинально прикрыла ладонью пока ещё почти незаметный живот. Беременность, наступившая лишь на десятом году брака, казалась настоящим чудом. Иван сиял от радости, а Оксанка окружила невестку такой заботой, что порой Марьяна ощущала себя в слишком тесных, хоть и бархатных, объятиях.
— Задумалась о том, как лучше переделать детскую, — пояснила Марьяна, выключая плиту. — Иван склоняется к синим оттенкам, а мне кажется, кремовый создаст больше уюта.
— С этим успеете, — Оксанка взяла чашку и подошла к окну, за которым серел ноябрьский сад. — Сейчас важнее покой. Поднимайся наверх, приляг. Я сама управлюсь с ужином. Иван задержится на совещании, не жди.
Марьяна послушно кивнула. В последнее время усталость наваливалась быстро. Поднявшись на второй этаж, она вдруг вспомнила, что оставила телефон в гостиной — там был список рекомендаций врача. Надев мягкие тапочки, она начала спускаться по широкой дубовой лестнице.
Дом Иван славился своей акустикой: любой звук в холле отражался от высоких потолков и эхом уходил в ниши. Марьяна уже почти ступила на паркет, когда до неё донёсся голос Оксанка. Но интонации были совсем другими — не ласковыми, а холодными, расчетливыми, как у опытного гроссмейстера.
Свекровь разговаривала по телефону в кабинете, дверь которого была приоткрыта.
— Нет, Владислав, торопиться нельзя, — отчётливо произнесла Оксанка. — Девочка чересчур доверчива, и это нам на руку. Главное, чтобы она спокойно доносила ребенка. После родов оформим опеку по медицинским основаниям. У неё ведь была депрессия пять лет назад? Прекрасно. Нестабильная психика матери — весомый аргумент в суде.
Марьяна застыла, вцепившись в перила так, что пальцы побелели. Сердце подскочило к горлу, дыхание стало прерывистым.
— А Иван? — продолжала Оксанка. — Он полностью под моим влиянием. Я внушила ему, что у Марьяна слабое здоровье. Он сам уговорит её подписать бумаги о «временном» отказе от управления долями в компании в пользу фонда, который я учредила. Ребенок станет единственным наследником активов Иван, а Марьяна… что ж, мы подберем ей достойный пансионат за городом. Пусть поправляет нервы в тишине. Без детей и без лишних притязаний.
Собеседник что-то ответил, и Оксанка тихо усмехнулась — сухо, без тепла.
— Пустяки. Она ни о чём не догадывается. Смотрит на меня как преданная собачонка. Я воспитала идеальную невестку — она сама отдаст всё, стоит только похвалить. Нам нужен лишь этот ребенок. Генетика Иван и её… исполнительность. Больше от неё ничего не требуется.
По спине Марьяна пробежал ледяной холод. Всё, что она выстраивала десять лет — любовь с Иван, общий дом, совместные планы, — рассыпалось в одно мгновение, будто хрупкая декорация. А за кулисами стоял режиссер в шелковом халате, уже прописавший финал её судьбы.
Стараясь не издать ни звука, она медленно поднялась обратно. В спальне заперла дверь и опустилась на кровать. Руки мелко дрожали.
«Психическая нестабильность», «опека», «пансионат»… Слова жужжали в голове назойливыми осами. Пять лет назад, после потери первой беременности, она действительно долго приходила в себя. Оксанка возила её по врачам, лично выбирала специалистов. Теперь стало ясно: это было не лечение — это был сбор досье. Почва готовилась задолго до сегодняшнего дня.
Но страшнее всего прозвучало другое: «Иван полностью под моим влиянием». Неужели он в курсе? Неужели человек, которому она доверяла каждую мысль, готов пожертвовать ею ради наследства и привычного комфорта, который обеспечивает мать?
Марьяна посмотрела в зеркало. Бледное лицо, огромные глаза, домашний кардиган. Она и правда выглядела так, как описала её Оксанка, — слабой жертвой.
— Нет, — едва слышно произнесла Марьяна, сжимая кулаки. — Собачонкой я больше не буду.
Она понимала: стоит выдать себя — и её уничтожат без колебаний. У Оксанка — связи, деньги и многолетний опыт интриг. У Марьяна — ребёнок под сердцем и правда, которую ещё предстоит доказать.
Значит, придётся играть. Довести этот спектакль до финала, но изменить сценарий.
Когда вечером Иван вернулся, Марьяна встретила его привычной улыбкой.
— Ты сегодня поздно, — она поцеловала его в щёку, внимательно всматриваясь в лицо. — Всё в порядке?
— Устал, Марьяна. Мама сказала, тебе днём было нехорошо?
Внутри всё похолодело. Оксанка уже начала расставлять фигуры.
— Наоборот, — легко ответила Марьяна. — Чувствую себя прекрасно. Даже появилось желание заняться делами фонда. Помнишь, ты предлагал мне войти в совет директоров?
Иван на мгновение замялся и отвёл взгляд.
— Да… конечно. Но мама считает, что сейчас тебе ни к чему лишние волнения. Давай вернёмся к этому разговору позже, ладно?
«Мама считает». Когда-то эти слова звучали как проявление заботы, а теперь резали слух, будто металл скребёт по стеклу.
