Аромат только что сваренного кофе разлился по кухне, окончательно перебив запах увядшей гвоздики. Ганна налила напиток в изящную фарфоровую чашку, устроилась у окна и принялась наблюдать, как ветер срывает с клёнов последние жёлтые листья.
Тишину внезапно прорезал резкий сигнал мобильного. На дисплее высветилось: «Тарас». Ганна глубоко вдохнула, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и ответила на звонок.
— Мам, ты где пропала? — голос сына звучал раздражённо и поспешно. — У нас завал. Владиславе нужно на маникюр, потом ещё куча дел. Давай собирайся, я тебе на такси переведу, только приезжай скорее. Павел скучает.
У Ганны болезненно сжалось сердце. Слова о внуке попали прямо в самую рану. Ей до дрожи захотелось обнять его, прижать к себе тёплую вихрастую голову. Но в памяти тут же всплыл вчерашний холодный голос сына: «Тебе особо тратиться не на что, пенсии достаточно».
— Доброе утро, сынок, — удивительно ровно произнесла она, хотя пальцы, сжимавшие телефон, предательски дрожали. — Передай Павлу, что бабушка его очень любит. Но приехать я не смогу.
— Мам, перестань дуться! — в голосе Тараса зазвенел металл. — Мы же всё объяснили. У нас временные сложности. Ты что, из‑за этих копеек теперь внука бросишь? Это уже шантаж какой‑то!
— Это не шантаж, Тарас. И дело вовсе не в деньгах, — Ганна смотрела в окно, ощущая, как по щеке скользит слеза. — Дело в том, как вы поступили. Вы решили, что моя жизнь существует только для вашего удобства. Раз мне хватает пенсии, значит, я и буду на неё жить. А постоянная помощь с детьми по первому требованию — это роскошь, которую вы, как я понимаю, пока не готовы ценить. Разбирайтесь сами. Вы взрослые.
Она завершила вызов и отключила телефон. Потом опустила голову на руки и разрыдалась. Это были слёзы не только боли, но и освобождения — рушился мир, который она годами выстраивала вокруг семьи, полностью забыв о себе.
Спустя полчаса, умывшись холодной водой, она посмотрела на своё отражение. Заплаканные глаза, тонкие морщинки, серебро в волосах… И всё же во взгляде появилась новая твёрдость.
Ганна достала из шкафа светло-бежевое кашемировое пальто, которое хранила «для особых случаев», повязала яркий шёлковый платок и слегка коснулась губ помадой. Сегодня она выйдет просто так — не за продуктами по акции и не в аптеку, а гулять.
Осенний парк встретил её шуршанием листвы и прозрачной прохладой. Она неторопливо шла по аллее, разглядывая прохожих и ловя редкие взгляды в ответ. Впервые за долгие годы ей никуда не нужно было спешить. В киоске она купила горячий какао и свежий круассан — по прежним меркам это казалось немыслимой расточительностью.
У старинного здания с колоннами — Дома культуры — она остановилась. На стенде пестрели афиши: «Хор ветеранов», «Шахматный клуб», «Студия живописи «Акварель» — набор в группу для взрослых».
Ганна никогда не умела рисовать. В школе за неё это делал брат, а потом жизнь так закрутила, что ни до кистей, ни до красок руки не доходили. Но сейчас слова «для взрослых» прозвучали как личное приглашение. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь.
Внутри пахло мастикой, пылью и чем‑то едва уловимо творческим. Поднявшись на второй этаж, она нашла нужный кабинет. Дверь была слегка приоткрыта. В светлой комнате стояли мольберты, за которыми люди её возраста сосредоточенно работали кистями. Тихо звучала классическая музыка.
Ганна нерешительно застыла на пороге, внезапно испугавшись собственной смелости. «Куда я пришла? Какая ещё живопись? — мелькнула мысль. — Вернусь домой, включу телевизор…»
Она уже шагнула назад, когда за спиной прозвучал глубокий, приятный баритон:
— Заблудились, сударыня? Или не решаетесь переступить черту между привычным и искусством?
Ганна обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина лет шестидесяти пяти. Густые волосы с благородной сединой, живые карие глаза с лучиками морщинок, вельветовый пиджак цвета крепкого чая. В руках — стопка эскизов.
— Я… просто смотрела, — смутилась Ганна, чувствуя, как щёки заливает румянец.
— Смотреть недостаточно. Нужно пробовать, — он улыбнулся и протянул ей чистый лист акварельной бумаги. — Меня зовут Арсен. Я веду студию. А как к вам обращаться?
— Ганна. Ганна Павловна.
— Что ж, Ганна Павловна, — Арсен приглашающе указал на свободный мольберт. Его бархатный голос будто окутывал теплом. — Снимайте ваше замечательное пальто. Сегодня пишем осенний натюрморт. Думаю, именно вам удастся поймать тот самый золотой свет.
Она взглянула на белоснежный лист. Чистый, пустой и немного пугающий — словно её новая жизнь, начавшаяся так неожиданно. Глубоко вздохнув, она расстегнула пальто и вошла в класс.
Телефон в её сумке, который она машинально включила перед входом, беззвучно фиксировал десятки пропущенных вызовов от сына. Но здесь, среди запаха красок и под внимательным взглядом карих глаз Арсена, эти сигналы казались чем‑то далёким и несущественным.
Кисть в руке Ганны Павловны дрожала, как осиновый лист под осенним ветром. Она всматривалась в палитру, где перемешались охра, жжёная сиена и густой ультрамарин. На мольберте перед ней сиял белый лист, а в центре студии, на потёртом бордовом бархате, располагалась композиция: приземистая тыква, медный кувшин и россыпь рябины.
— Вы опасаетесь цвета, Ганна Павловна, — мягко произнёс за её спиной Арсен.
Она вздрогнула и едва не уронила кисть. Он подошёл совсем близко — она уловила терпкий аромат кедра, смешанный с запахом масляных красок.
— Боюсь всё испортить, — честно призналась она, не поднимая глаз. — Я ведь никогда раньше не рисовала… У меня не выйдет. Это, наверное, глупость. Мне лучше уйти.
Арсен осторожно, но уверенно накрыл её дрожащую руку своей большой тёплой ладонью. Его длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями хранили следы въевшейся краски.
— В искусстве, как и в жизни, Ганна, невозможно всё испортить, если действуешь искренне, — тихо сказал он.
