— Вы слишком долго жили набело, будто это лишь черновик. Писали не своими красками и создавали чужие сюжеты. Позвольте себе хотя бы один штрих — для себя. Смелее. Добавьте света.
От этого давно забытого, мягкого «Верочка» у неё перехватило дыхание. Так к ней обращался только покойный муж — и то когда-то, в юности. Под уверенной рукой мастера кисть коснулась листа, оставляя на нём сочный, яркий след. И в какой-то момент страх исчез. Вместо него поднялось странное, почти хмельное ощущение радости. Она забыла и про недосоленный суп, и про раздражённые голоса в трубке, и про бесконечное «тебе и пенсии достаточно». Сейчас существовали лишь медный кувшин, золотистые блики на его боку и карие, смеющиеся глаза Арсена.
Два часа пронеслись, словно один счастливый миг. Когда занятие подошло к концу, Арсен, помогая ей надеть пальто, как бы между делом заметил:
— У вас удивительное чувство композиции, Ганна. Очень тонкое, интуитивное. В субботу собираемся на небольшой пленэр в ботаническом саду — если погода не подведёт. Буду рад видеть вас. И… разрешите пригласить вас на чай в буфете на первом этаже? Там подают изумительные эклеры.
Ганна залилась румянцем, как девочка.
— С удовольствием, Арсен.
В то же самое время к обшарпанному подъезду кирпичной пятиэтажки, где жила Ганна, с визгом тормозов подлетел серебристый кроссовер. В салоне стоял настоящий хаос. На заднем сиденье, захлёбываясь от рыданий, до икоты плакала Милана. Павел методично бил пятками по спинке водительского кресла, требуя включить мультики на планшете, который разрядился ещё полчаса назад.
Владислава сидела впереди с искажённым от злости лицом. Безупречная укладка растрепалась, а на рукаве дорогой шёлковой блузки расплылось пятно от детского пюре.
— Я так это не оставлю, Тарас! — шипела она, нервно перебирая ремешок сумки. — Это уже ни в какие ворота! Она над нами издевается. Телефон выключила! Родная бабушка! Да она обязана помогать, мы же семья!
Тарас с силой ударил ладонями по рулю и заглушил двигатель. Лицо его было серым от усталости и недосыпа. На работе он сорвал важные переговоры — пришлось отпрашиваться и везти Милану в поликлинику: температура поднялась внезапно, а Владислава категорически отказалась отменять запись к косметологу, напомнив, что «бронь за месяц».
— Успокойся, Влада. Сейчас поднимемся и всё уладим, — Тарас достал из бардачка связку ключей, где лежал и запасной от квартиры матери. — Она просто хочет внимания. Сидит, накручивает себя, вспоминает прошлое. Возраст, одиночество… Мы зайдём, дети к ней кинутся — и она растает. Главное — без давления. Я скажу, что мы погорячились с деньгами, переведу ей пару тысяч гривен на карту для спокойствия. И оставим детей до завтра. Мне нужно выспаться, иначе меня просто уволят.
Они выбрались из машины. Тарас взял на руки всхлипывающую Милану, Владислава, таща за собой сопротивляющегося Павла, поспешила к подъезду.
Поднявшись на третий этаж, Тарас привычно вставил ключ в замок и повернул. Дверь со скрипом открылась. Они вошли в тёмную прихожую, ожидая, что навстречу сейчас выбежит Ганна в своём неизменном домашнем халате, всплеснёт руками и запричитает: «Ой, кровиночки мои приехали!»
Но в квартире стояла гулкая тишина.
Тарас щёлкнул выключателем. Пусто. В воздухе не витал ни аромат пирогов, ни запах наваристого борща, к которым они привыкли. Владислава прошла на кухню и брезгливо скривилась: на столе стояла изящная фарфоровая чашка с остатками кофейной гущи. На плите — ни одной кастрюли. В холодильнике — никаких контейнеров с приготовленной для них едой.
— Она что, ушла? — растерянно произнёс Тарас, заглянув в спальню. Кровать была аккуратно застелена.
— Великолепно! Просто прекрасно! — вспыхнула Владислава. — Мы приехали мириться, привезли внуков, а она где-то пропадает!
В этот момент в замке провернулся ключ. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Ганна.
Тарас и Владислава застыли, глядя на неё так, будто перед ними стоял призрак. Это была их мать и свекровь — и одновременно совершенно иная женщина. Ганна вошла не шаркая, а уверенно. Спина прямая. Лёгкий шёлковый платок подчёркивал цвет её глаз, губы были тронуты помадой, а на щеках играл румянец — не от давления, а от свежего воздуха и, возможно, от чая с эклерами в компании импозантного мужчины. В руках она бережно держала плотный бумажный тубус и коробку с акварелью.
Увидев родственников, занявших её прихожую, Ганна остановилась. Улыбка медленно исчезла, но ни страха, ни растерянности в её взгляде не было — только холодное спокойствие.
— Мама? — хрипло произнёс Тарас, опуская на пол притихшую от неожиданности Милану. — Что это за представление? Мы тебе весь день звоним! Где ты была? У ребёнка температура!
Ганна неспешно закрыла дверь, аккуратно поставила тубус в угол, сняла пальто и повесила его на плечики. Затем повернулась к сыну и невестке.
— Здравствуйте, — произнесла она ровным, почти светским тоном. — Я гостей не ждала. И, насколько помню, не давала вам права входить в мой дом в моё отсутствие, пользуясь запасным ключом. Положи его на тумбочку, Тарас.
Челюсть Владиславы медленно опустилась. Тарас заморгал, не веря услышанному.
— Мам, ты серьёзно? Какой ключ? Это же мы! Твоя семья! — голос его сорвался. — Мы привезли детей! Милане плохо, нам нужна помощь! Хватит разыгрывать спектакль из‑за этих денег, я переведу тебе всё, что нужно, только возьми их. Мы валимся с ног!
Ганна подошла к тумбочке, достала из сумки телефон и положила его рядом с зеркалом.
— Ваши деньги мне не нужны, Тарас. Вы правы — пенсии мне достаточно, — она посмотрела прямо в его раздражённые, бегающие глаза. — А что касается детей… Милана — ваша дочь. Если ей плохо, её лечат, а не везут через весь город к бабушке, чтобы переложить ответственность. Я не бесплатная скорая и не круглосуточная няня. Я — женщина, которая наконец вышла на пенсию. По‑настоящему. И сейчас, если вы не возражаете, я хочу принять ванну. Сегодня я впервые в жизни писала акварелью и очень устала.
В прихожей повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как кто‑то из детей судорожно втянул воздух.
