В прихожей воцарилась такая напряжённая тишина, что отчётливо доносилось тиканье настенных часов на кухне.
Эта звенящая пауза затянулась на несколько секунд. Владислава первой нарушила молчание. Щёки её вспыхнули, а губы сжались в узкую полоску.
— Пошли, Тарас, — процедила она, резко подхватывая сумку с пола. — Я ведь предупреждала, что всё это бессмысленно. Она просто нас дразнит. Пусть сидит со своими красками. Посмотрим, как запоёт, когда ей даже стакан воды некому будет подать!
— Владислава, подожди… — Тарас растерянно переводил взгляд с жены на мать. В его глазах металась паника человека, у которого вдруг исчезла привычная опора. — Мам… ты же это не серьёзно? Это же Павел, Милана…
Ганна посмотрела на внука. Павел испуганно прижимался к отцовской ноге. У неё болезненно сжалось сердце — так хотелось опуститься рядом, обнять этого тёплого, пахнущего молоком и улицей мальчишку. Но она понимала: стоит ей сейчас поддаться — и всё вернётся по-старому. Её снова превратят в удобный, безотказный механизм.
— Я вас люблю, — спокойно, но твёрдо произнесла Ганна. — И внуков люблю больше жизни. Но я больше не вещь, которой можно распоряжаться. Захотите прийти в гости на чай — позвоните заранее, и я буду рада. А сейчас прошу вас уйти. Милане нужно дать жаропонижающее и уложить спать. Дома.
Тарас тяжело сглотнул. Подойдя к тумбочке, он медленно снял с брелока ключ от квартиры матери и со звоном положил его на полированную поверхность. Металл ударился о дерево так резко, словно прозвучал стартовый выстрел — начался новый этап их жизни.
Прошло два месяца.
Колючая снежная зима сменила осеннюю сырость. Для Тараса и Владиславы это время стало периодом непростых открытий. Выяснилось, что хорошая няня обходится в половину зарплаты Владиславы, а дешёвая может забыть вовремя покормить детей. Оказалось, что рубашки не разглаживаются сами по себе, а домашняя еда не появляется в холодильнике по щелчку пальцев. Тарасу пришлось распрощаться с пятничными встречами с друзьями, а Владиславе — освоить ту самую кашу «без комочков», потому что Павел категорически требовал «как у бабушки».
Сначала они сердились. Потом обижались. Тарас несколько раз звонил матери, сухо интересовался её самочувствием и быстро завершал разговор. Ганна не навязывалась. Она сама проходила через болезненный перелом. В первые недели ей снились плачущие внуки, и руки невольно тянулись к телефону — узнать, спала ли температура у Миланы.
Но у неё появилось спасение — акварель.
Теперь она проводила в студии Дома культуры по три вечера в неделю. Её мазки становились увереннее, оттенки — глубже и чище. После занятий они с Арсеном неизменно отправлялись пить чай. Он оказался вдовцом, бывшим архитектором, который нашёл утешение в преподавании живописи. С ним можно было бесконечно обсуждать всё на свете: поэзию Серебряного века, тонкости смешивания жжёной умбры с сиеной и страх отпускать взрослых детей.
— Вы расцветаете, Ганна, — сказал он однажды снежным декабрьским вечером, когда они гуляли по заснеженному бульвару. Арсен осторожно взял её под руку. — Вы как зимняя рябина: яркая, живая на фоне белого снега.
Ганна улыбнулась, пряча порозовевшее лицо в воротник нового красивого пуховика, который купила на две пенсии — впервые не откладывая «про запас» для сына.
Развязка наступила за неделю до Нового года.
Ганна стояла на кухне и нарезала яблоки для шарлотки. В духовке уже запекалась утка с черносливом — Арсен обещал прийти на ужин. В дверь позвонили. Звонок был не резкий и требовательный, как прежде, а короткий и неуверенный.
Она открыла. На пороге стоял Тарас с огромным букетом белых хризантем и большой коробкой дорогих конфет. Из-за его плеча выглядывала Владислава, укутывая шарфом Милану, а Павел смущённо переминался с ноги на ногу.
— Мам… привет, — голос Тараса дрогнул. Он выглядел уставшим и повзрослевшим. За эти месяцы с него словно слетела прежняя самоуверенность. — Мы звонили… то есть пытались дозвониться, но ты была недоступна.
Ганна вспомнила, что оставила телефон в пальто после выставки.
— Мы ненадолго, — поспешно добавила Владислава. В её голосе впервые не звучало капризных нот. Она с удивлением рассматривала свекровь: аккуратная стрижка, красивое домашнее платье, лёгкий аромат духов и корицы. — Просто хотели поздравить с наступающим. И… Ганна, простите нас. Мы вели себя ужасно эгоистично.
Тарас шагнул вперёд и неловко, по-детски, уткнулся лицом в материнское плечо.
— Мам, прости меня. Я был таким глупцом. Только сейчас понял, сколько ты для нас делала. И как мы всё это обесценивали своими «подачками». Нам тебя не хватает. Не супов, мам. Тебя.
У Ганны защипало в глазах. Лёд, сковывавший сердце все эти месяцы, окончательно растаял. Она крепко обняла сына, поглаживая его по спине.
— Бабуля! — закричал Павел, протискиваясь между родителями и обнимая её за ноги.
— Проходите, — счастливо всхлипнула Ганна, вытирая слёзы. — Заходите. Шарлотка уже почти готова.
Они устроились за большим кухонным столом. Владислава кормила Милану, Тарас рассказывал о новой работе, Павел разрисовывал салфетку фломастерами. В этот момент снова раздался звонок.
Ганна пошла открывать и вернулась не одна.
— Знакомьтесь, дети, — сказала она, и её глаза светились мягким, почти юным светом. — Это Арсен. Мой… близкий друг. А это мой сын Тарас, моя невестка Владислава и мои любимые внуки.
Арсен с достоинством кивнул, поставив на стол бутылку шампанского и торт. Тарас на мгновение растерялся, но затем поднялся и крепко пожал ему руку. Владислава же улыбнулась искренне и тепло.
За окном медленно кружились крупные снежные хлопья, словно заметая прежние обиды. В квартире пахло корицей, хвоей и чуть заметно — акварелью. Ганна смотрела на свою семью, на мужчину, который под столом держал её за руку, и понимала: чтобы обрести любовь и уважение близких, иногда нужно перестать быть удобной тенью и позволить себе стать по-настоящему счастливой.
