Я только что стала мамой — родила дочь. Лежала вся мокрая, дрожащая от усталости и переполняющего счастья, а она кричала — живая, горячая, настоящая. И именно в эту секунду акушерка, не отрываясь от заполнения бумаг, произнесла: «Живот-то у вас… Теперь худеть придётся, мамочка. Это вам не беременность прикрывать».
Я ничего не ответила. Слова будто исчезли. Да и сил спорить не осталось. Кто я такая, чтобы возражать.
Дома пересказала всё мужу. Он лишь пожал плечами: «Ну она же правду сказала?» Свекровь поддержала: «Врачи просто так не говорят». И я снова проглотила слова.
Прошло шесть месяцев. А та минута до сих пор не выходит из головы. Я возвращаюсь к ней снова и снова — думаю о том, что могла бы сказать. И о том, почему тогда промолчала.
Мне казалось, в такой момент мысли будут только о ребёнке.
Говорят же — стоит услышать первый крик, и всё остальное исчезает. Я верила. Восемь месяцев готовилась, читала форумы, слушала рассказы подруг. Казалось, я представляю, как это произойдёт.
Маричка закричала в 4:17 утра. Крошечная, влажная, голосистая — её положили мне на грудь, и я разрыдалась. Не от боли — боль уже стала чем-то несущественным. Просто потому что она есть. Живая. Моя.
Я смотрела на неё и словно не могла надышаться этим мгновением.
Леся работала молча. Убирала инструменты, что-то подсчитывала, делала записи. Я едва замечала её присутствие. Она сливалась с окружающим — как яркий свет ламп, как резкий запах хлорки, как приглушённые разговоры за стеной. Обычная часть родзала.
Маричка тихо посапывала у меня на груди.
— Живот-то у вас… — произнесла Леся, не поднимая глаз. — Похудеть теперь надо, мамочка. Это вам не беременность прикрывать.
Хмыкнула, дописала что-то и вышла.
Я осталась лежать.
Маричка сопела.
За окном была глубокая ночь. В коридоре прогрохотала каталка — скрип колёс, приглушённые голоса, потом снова тишина.
Я пыталась понять: что это сейчас было?
Нет, смысл я уловила. Просто не знала, как с этим быть. После восьми часов схваток, потуг и страха во мне не осталось ни капли ресурса. Меня трясло мелкой дрожью, которую невозможно было унять. Маричка — тёплая, живая, моя. А внутри всё равно что-то болезненно сжалось и не отпускало.
За беременность я набрала восемнадцать килограммов. Я знала об этом. Врач говорила — больше нормы, но без катастрофы. В зеркале изменения были заметны. Восторга не вызывали, но я принимала их: ребёнок растёт, тело делает свою работу, значит, так нужно.
И вот я лежу в родзале, только что подарила жизнь человеку — и думаю о своём животе.
Вот что сделала её фраза.
Надо было ответить. Даже тогда, в четыре утра, сквозь дрожь я понимала это. Нужно было что-то сказать — но что именно? И как? Она уже ушла. А я осталась — с Маричкой и с этим осадком внутри.
Через двадцать минут пришла медсестра, помогла перебраться на каталку. Пока меня везли в палату, я смотрела в потолок — лампы проплывали одна за другой.
Я убеждала себя: может, она сказала это без задней мысли. Может, для неё это обычная реплика. Может, я просто слишком остро всё восприняла.
Маричку уложили рядом со мной. Она спала.
В палате нас было двое.
