Пацан отлетел в сторону, врезался в чью‑то сумку и рухнул на пол, разразившись пронзительным воем.
— Ма-а-ам! — заголосил он на весь салон. — Тетка дерется!
— Ма-ам, она булки не дает! — вторил ему второй, вынырнув из-под сиденья.
Пассажиры разом уставились на происходящее. Даже Ганна застыла с компостером в руке. Христя ощутила, как над ней нависла чья‑то тень, и подняла взгляд. Перед ней стояла Оленька — громоздкая, словно скала. Одной рукой она упиралась в спинку сиденья, другой держалась за поручень. Маленькие заплывшие глазки сверкали злостью.
— Ты чего, коза, детей трогаешь? — прохрипела она прокуренным голосом.
— Я их не трогала. Они сами в мой пакет полезли, — стараясь сохранять спокойствие, ответила Христя.
— В пакет, говоришь? А глаза у тебя есть? Не видишь — дети голодные! — рявкнула Оленька, брызгая слюной. — У тебя вон еды полный куль, а они, может, с утра не ели!
— Это мои булочки. Я их не для них пекла, — Христя попыталась подняться, но женщина нависла так плотно, что выбраться было невозможно.
— Да мне плевать, кто их пек! Жадная, что ли? Совести совсем нет? Детям кусок пожалеть? — Оленька нарочно повысила голос, чтобы слышали все. — Люди добрые, гляньте на нее! Сидит, нос воротит, а дети ревут!
В салоне царило гробовое молчание. Кто-то уткнулся в окно, кто-то демонстративно листал телефон или разглядывал объявления над дверями. Роман, у которого один из мальчишек недавно пытался отнять мобильник, теперь внимательно изучал потолок. Тамара, еще недавно расхваливавшая булочки, поджала губы и спрятала лицо в платок.
— Вы видели вообще, что ваши дети творят? Они по полу катаются, к людям лезут! — Христя уже почти срывалась на крик.
— Не твое дело! Мои дети — что хотят, то и делают! Ты булки давай и не умничай! — Оленька вытянула огромную ладонь прямо к ее лицу. — Сюда куль, быстро!
Минут десять, показавшихся вечностью, они препирались. Христя упрямо повторяла, что никому ничего не должна. Оленька орала на весь автобус о «таких гадюках, что детей ненавидят», советовала «рожать, а не булки жрать» и грозилась «вышибить дурь» прямо на месте.
Автобус дернулся, притормаживая у светофора. Измотанная и взвинченная Христя на мгновение ослабила хватку, поправляя сползшую с плеча сумку. Этой секунды оказалось достаточно. Младший мальчишка, крутившийся под ногами, юркнул вниз, просунул руку в уже надорванный пакет и вытащил две булки, сжимая их так, что из-под пальцев полез белый мякиш.
— Ах ты ж… — Христя рванулась, но было поздно.
Она увидела грязные, сопливые ладошки, мявшие тесто, довольную физиономию Оленьки и безразличные спины пассажиров. Волна злости и обиды накрыла ее с головой. Не произнеся ни слова, она резко развязала пакет, перевернула его и встряхнула. С десяток румяных, еще теплых булочек рассыпались по грязному, исчерченному подошвами полу маршрутки. Они покатились под сиденья, к чужим ногам, угодили в лужицу, разлитую кем-то из пассажиров.
— Нате! Жрите! — выдохнула Христя срывающимся голосом.
В салоне повисла тишина, будто в склепе. Даже дети замерли, уставившись на рассыпанное «сокровище». Молчание длилось всего мгновение. Затем Оленька взвыла — это был не крик, а настоящий звериный рев. Она швырнула в сторону авоську с картошкой и, багровая от ярости, нависла над Христей.
— Ты что наделала, мразь?! Ты что творишь?! — заорала она, вцепившись в капюшон куртки и дернув к себе. — Это ж еда! Я тебя сейчас урою!
Ее лицо перекосилось, дыхание стало тяжелым, и в следующую секунду она занесла над Христей свой огромный кулак.
