Рекламу можно отключить
С подпиской Дзен Про она исчезнет из статей, видео и новостей
— Опять начинаешь? Сколько можно, Екатерина? Люди ещё на пороге не появились, а ты уже кипишь. Это же родная сестра, не чужая какая-то.
Богдан нервно передвинул солонку, затем зачем-то расправил салфетки. Пальцы у него заметно дрожали — верный признак того, что и сам он не в восторге от предстоящего визита, только признаться в этом не решается. Он всегда избегал острых углов. Ему проще уступить, лишь бы услышать, какой он замечательный брат.
— Родная, говоришь? — усмехнулась я и с нажимом опустила нож на доску. Огурец хрустнул так, будто это было что-то живое. — Вспоминает она о родстве исключительно тогда, когда в кошельке ветер гуляет, а у её взрослого сыночка новая прихоть появляется.
— Ну не заводись, прошу. У Никиты непростой этап. Он пытается понять, чем хочет заниматься.
— Пытается уже лет десять, Богдан. И за всё это время находит только способ залезть в наш карман.
Я отвернулась к плите, чтобы он не видел моего лица. Внутри всё бурлило. За окном висела тяжёлая ноябрьская мгла, темнело уже к четырём, и эта свинцовая темень давила на виски. По стеклу полз мокрый снег вперемешку с дождём, оставляя мутные полосы. Самая подходящая атмосфера для визита «любимых родственников».
На конфорке томился борщ — густой, ароматный, с мозговой косточкой, как любит Богдан. В духовке подрумянивалась курица с картофелем. Я готовила не из радости, а потому что «так надо». Это проклятое воспитание: гость пришёл — накорми, даже если он тебе костью в горле.
— Они просто соскучились, — продолжал Богдан, хотя сам звучал неубедительно. — Александра звонила, плакала. Говорит, им вдвоём тяжело, одиноко.
— Конечно, тяжело. Наверное, холодильник пустой. Или очередной кредит просрочен.
— Екатерина! — он хлопнул ладонью по столу, но тут же понизил голос и покосился на дверь. — Только при них — ни слова о деньгах. Пожалуйста. Не выставляй меня в дурном свете.
Я резко обернулась, вытирая руки полотенцем.
— Это не я тебя выставляю. Ты сам себя ставишь в неловкое положение, когда в пятьдесят пять не можешь отказать женщине, которая тянет из тебя всё до копейки. Мы на ремонт дачи копим уже второй год. Два года! Я хожу в старом пальто, каблуки чиню третий раз. А твоя Александра каждый сезон щеголяет в новой шубе, пусть и купленной в кредит.
— Да какая шуба… Она говорила, что ей и надеть нечего…
Звонок в дверь разрезал кухонную тишину. Богдан вздрогнул и поспешил в прихожую, на ходу натягивая приветливую улыбку. Я осталась у окна, глядя на запотевшее стекло. Сердце билось неровно, тяжело. Чувствовала — ничем хорошим этот визит не закончится.
Из коридора послышались визгливые возгласы, шелест пакетов, глухие шаги.
— Богданчик! Братик! Ой, да ты совсем поседел! — голос Александры звенел так, что у меня сразу заломило виски. — Еле добрались! Погода ужасная, такси с трудом нашли, цены — просто грабёж!
Я вышла в прихожую. Картина привычная: Александра висит у Богдана на шее, прижимаясь к нему мокрой дублёнкой. Рядом мнётся Никита — двадцатисемилетний детина под два метра ростом, с пустоватым взглядом и вечно приоткрытым ртом.
В нос ударил тяжёлый запах сырой шерсти, приторных духов и затхлости — так пахнет в старых вагонах.
— Здравствуй, Екатерина! — Александра отцепилась от брата и кинулась ко мне. Её поцелуй оказался холодным и влажным. — Ой, а ты, смотрю, округлилась! На домашних харчах живёшь, да? Хорошо выглядишь, крепкая такая!
«Крепкая». Слово, от которого меня передёргивает.
— Привет, Александра. Здравствуй, Никита. Разувайтесь, проходите. Вот тапочки.
Никита молча стянул свои громадные кроссовки сорок пятого размера прямо на коврике, не обращая внимания, как грязная вода потекла на паркет.
— Привет, тёть Екатерина, — буркнул он, не поднимая глаз, и тут же уткнулся в телефон.
— Мы не с пустыми руками! — Александра сунула мне пакет. — Вот варенье наше, с лета осталось, всё равно никто не ест. И печенье к чаю — по акции взяла, но свежее!
Я заглянула внутрь. Банка засахарившегося варенья с проржавевшей крышкой. Пачка самого дешёвого печенья, которое рассыпается от малейшего прикосновения. А в ушах у неё — массивные золотые серьги, явно новые. И сумка кожаная, не с базара. Бедствуют, значит.
— Спасибо, — коротко ответила я. — Идите мойте руки, всё готово.
За столом развернулся знакомый до мелочей спектакль. Первая сцена — «Как нам трудно живётся».
Александра ела быстро и жадно, будто боялась, что тарелку сейчас отнимут. Никита налёг на мясную нарезку — дорогую буженину, которую я берегла к празднику, но пришлось поставить и её. Он сворачивал ломти в трубочки и отправлял в рот целиком, почти не пережёвывая.
— Ох, Богданчик, какой у тебя борщ…
