Никита уехал в конце августа, и уже к сентябрю мама перестала произносить его имя. Словно человека вовсе не было в нашей жизни. «Забудь, Галина. Тебе всего тридцать два, ты ещё молодая. Встретишь достойного», – повторяла она. Я никого не встретила. И, если честно, даже не пыталась. После Никиты я будто захлопнула себя изнутри, как кладовую на замок. Мама это только приветствовала. «И правильно, – убеждала она. – От мужиков одни хлопоты. Вырастишь Оксану – и достаточно».
Я вырастила. Оксана стала взрослой, уехала, и между нами остался короткий воскресный разговор – семь минут пустых фраз.
Но в эту субботнюю тишину вдруг нахлынули другие воспоминания. Как мама ещё до свадьбы твердила: «Он тебе не пара». Как морщилась, когда Никита приезжал к нам на праздники. Как однажды – Оксане тогда было года четыре – при нём бросила: «Ты когда начнёшь нормально зарабатывать?» Никита тогда ничего не ответил. При маме он всегда выбирал молчание.
Я повернулась на другой бок. Кораблик стоял на прикроватной тумбочке – я забрала его из комнаты Оксаны, сама не понимая зачем. Наверное, просто хотелось, чтобы рядом оставалась хоть крошечная часть той жизни, которая когда-то была настоящей.
Воскресенье. Шесть вечера. Телефон молчал – ни звонка от Оксаны, ни коротких гудков, ни бездушного голоса автоответчика. Только тишина. Я сидела на кухне с давно остывшим чаем и вертела в руках кораблик. Спичка-мачта едва держалась, а парус из берёзового листа просвечивал, почти невесомый.
Без четверти семь раздался звонок.
Я схватила телефон так резко, что он едва не выскользнул.
– Мам.
Голос Оксаны. Живой. Но другой – приглушённый, взрослый. Не тот, что по воскресеньям равнодушно произносил «всё нормально, а у тебя?».
– Оксана, где ты? – я старалась говорить спокойно. – Три дня! Ты пропала на три дня!
– Знаю. Прости. Раньше не могла. Мне нужно было кое-что выяснить.
– Что выяснить? Где ты?
Пауза. Я слышала её дыхание.
– Я в Кривой Рог, мам.
– В Кривой Рог? Зачем?
– Я у Милана. Мам, это бабушка. Папина мама. Я её нашла.
Кораблик выскользнул из моих пальцев и упал на стол. Милана. Мать Никиты. Я видела её лишь однажды – на свадьбе. Невысокая, прямая, с высоко поднятым подбородком. Тогда она тихо плакала в платок.
– Оксана, объясни. Я ничего не понимаю.
– Помнишь, ты попросила разобрать кладовку бабушки Валентина? Я приехала на выходные и полезла туда. Нашла коробку, перевязанную бечёвкой. Думала – старые бумаги. Открыла…
Она замолчала.
– И?
– Письма, мам. Папины письма к тебе. Одиннадцать штук. С обратным адресом. Он писал почти год после того, как ушёл.
Я перестала дышать.
– Что ты сказала?
– Он писал каждый месяц. Почти без пропусков. А бабушка Валентина забирала конверты из почтового ящика. Они лежали в коробке – нераспечатанные. Ты их не читала. Ни одного.
Слова рассыпались у меня в голове. Никита писал. Мне. А мама перехватывала письма.
– Зачем? – едва выговорила я.
– Это ещё не всё, – Оксана говорила осторожно, будто каждое слово причиняло ей боль. – Я прочитала их. Все. И поехала по обратному адресу – в Кривой Рог. К бабушке Милане.
– Ты отправилась к незнакомой женщине?
– Мне нужна была правда. И я её узнала.
Я крепче сжала телефон, костяшки побелели.
– Говори.
Она рассказывала долго – минут двадцать или больше, я не следила за временем. Я сидела на кухне в Монастырище и слушала, как рушится всё, во что верила столько лет.
***
Никита нас не бросал.
Мама – моя мама, Валентина, царство ей небесное – выяснила о нём то, о чём я не знала. Мы познакомились в Бердянск, где я училась, а он работал на стройке. Откуда он родом, я тогда не расспрашивала. Сказал – из Кривой Рог, и всё. Мне было двадцать четыре, он казался красивым, добрым, немногословным. Через полгода мы поженились и перебрались в Монастырище, поближе к маме.
Она его не приняла с первого дня. Я думала – характер. Мама вообще редко кого жаловала. Но оказалось, дело было серьёзнее.
– Бабушка Валентина узнала о его судимости, – сказала Оксана. – Условный срок за драку в девятнадцать лет. Дело давно закрыто, но запись сохранилась. Она это раскопала. Как – бабушка Милана не знает. В маленьком городе всё выясняется быстро.
Я молчала.
– Она пришла к папе, мам. Не к тебе – к нему. И поставила условие: либо он уходит тихо, либо она расскажет всем. Соседям, на работе, в школе, куда пойдёт Оксана. Что у Галина муж с судимостью. Что ребёнок растёт с уголовником.
Я закрыла рот ладонью. Я знала маму. Знала, как она умела говорить – спокойно, убедительно, с мягкой улыбкой. «Я же ради тебя стараюсь, Галина».
– Папа ушёл ради нас, – продолжала Оксана. – Он решил, что так будет лучше. Что если он исчезнет, бабушка Валентина замолчит. И ты ничего не узнаешь. И я тоже.
– Он написал об этом?
– В первом же письме. Всё объяснил. Почему ушёл. Что любит тебя. Что будет ждать. И если ты захочешь – он вернётся. Что ему всё равно, кто и что скажет.
