Что ему было безразлично, кто и что станет говорить. Но ответа от тебя он так и не дождался и решил, что ты не хочешь. Что ты всё узнала и не смогла простить.
Я ничего не узнавала. Писем я не видела — мама перехватывала их раньше, чем я подходила к ящику. С работы я возвращалась после пяти, а мама жила в соседнем подъезде и наведывалась «проверить почту, Галина, вдруг газеты принесли».
— Мам, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Есть ещё кое-что.
Я уже догадалась. По тому, как Оксана вдруг притихла. По изменившемуся тембру её голоса.
— Папа умер, мам. Три года назад. Работал на Севере, на судне. Вахтами. Инфаркт прямо на борту.
Я не расплакалась. Не вскрикнула. Просто сидела неподвижно. Кораблик лежал на столе вверх килем, мачтой вниз. Север. Судно. Он мастерил кораблики из сосновой коры — вырос у реки. А потом ушёл в море, на настоящие корабли.
— Милана говорит, — голос Оксаны дрогнул, — что он каждый месяц переводил ей деньги. Для меня. Она их откладывала. Всё это время, мам. Он присылал деньги дочери, которую не видел с семи лет.
— Оксана.
— Да.
— Он знал, что мама… что бабушка Валентина умерла?
— Нет. Милана не знала, как нас разыскать. А папа… он умер раньше, чем успел бы попытаться. На три года раньше.
Мне следовало подняться. Погасить свет. Сполоснуть чашку. Сделать хоть что-нибудь обычное, привычное — потому что всё остальное в одночасье перестало быть нормальным. Но я не могла пошевелиться.
— Мам, — тихо продолжила Оксана, — я не специально бросила трубку. Я начала читать первое письмо прямо при тебе, по телефону, и меня… я не смогла. Просто не смогла говорить. А потом решила, что такие вещи нельзя обсуждать по телефону. Нужно было сначала всё узнать. Я поехала поездом, в дороге сел телефон, а уже в Кривом Роге купила зарядку, но… мне нужно было сначала поговорить с Миланой. Услышать её сторону.
— И что она сказала?
— Всё совпало, мам. Каждое слово из писем. Она ждала, что когда-нибудь кто-то приедет. Почти восемьдесят, а всё равно ждала. Открыла дверь, увидела меня и сказала: «Ты Оксана. У тебя его глаза». И заплакала.
***
В Кривой Рог я отправилась через четыре дня. Впервые за три года отпросилась с работы. Елена посмотрела на меня удивлённо, но лишних вопросов не задала. Я купила билет на автобус до Ужгорода, затем пересела на электричку.
Оксана встретила меня на вокзале. Я заметила её издалека — короткая стрижка, прядь убрана за левое ухо, лёгкая куртка не по сезону. Она подбежала и крепко обняла меня. Не так, как обычно — наспех, формально. А по-настоящему. Долго, молча, с силой. Я ощутила, как её трясёт.
— Поехали, — сказала Оксана. — Бабушка Милана ждёт.
Дом стоял на тихой улице за кирпичным забором, который Никита складывал ещё подростком. Кирпич лёг неровно, будто детские зубы — видно, рука была неопытной. Перед домом палисадник. У калитки — рябина.
Милана вышла на крыльцо. Почти восемьдесят. Шаги мелкие, но спина прямая, подбородок приподнят — так же, как на нашей свадьбе, только тогда она была значительно моложе. Широкие ладони с выступающими костяшками, кожа тонкая, почти прозрачная.
— Галина, — произнесла она. Не «здравствуйте». Просто — Галина. Словно мы расстались вчера.
Я хотела ответить, но слова застряли.
Она провела нас в дом. Чисто, скромно, на стенах — фотографии. Я избегала смотреть на них сразу — боялась. Милана усадила нас за кухонный стол, поставила чайник.
— Он не хотел уходить, — заговорила она, не оборачиваясь. — Пришёл ко мне, сел вот здесь, где ты сейчас. Сказал: мам, я должен. Она всё знает. Если останусь — Оксана будет расти дочкой уголовника. Так и сказал.
— Это была драка, — тихо пояснила Оксана. — Одна драка в девятнадцать лет. Условный срок.
— Условный, — подтвердила Милана. — Но для Валентины этого оказалось достаточно. Она умела надавить. Я её не осуждаю. Она защищала свою дочь. Как умела.
Я подняла взгляд.
— Вы её не осуждаете?
Милана посмотрела на меня сухими глазами.
— Она была неправа, Галина. Но не из злобы. Она боялась за тебя. А Никита боялся за вас. Все боялись — и молчали. И в итоге проиграли все.
Чайник закипел. Милана разлила чай по чашкам медленно и аккуратно, не пролив ни капли. Руки у неё не дрожали.
— Он писал ей, — сказала Оксана. — Больше года. Почти каждый месяц.
— Знаю, — Милана опустилась напротив меня. — Он показывал мне черновики. Всё надеялся: вдруг она ответит, вдруг согласится поговорить. Но ответа так и не было. Ни разу. Он решил, что Галине это не нужно. Что для неё эта история закончена.
Я сцепила пальцы под столом. Синяя паста въелась в кожу — не отмывается. Восемнадцать лет школьных журналов вместо жизни.
— Я не получала писем, — произнесла я ровно, хотя внутри всё полыхало. — Ни одного.
Милана долго молчала, потом медленно кивнула.
— Значит, вот как.
Оксана вышла в комнату и вскоре вернулась с пачкой конвертов, перевязанных бечёвкой. Жёлтые, помятые, с марками. На каждом — мой адрес, выведенный почерком Никиты. Крупные наклонные буквы теснились друг к другу, будто ему не хватало места.
Я взяла верхний конверт. Он был не вскрыт. За все эти годы никто его не открывал.
— Прочитай потом, — тихо сказала Оксана. — Дома. Одна.
Я молча кивнула.
Милана медленно поднялась со своего места и направилась к старому шкафу у стены.
