И нажим — ровный, без колебаний. Перо вдавливало лист так сильно, что с обратной стороны проступали ощутимые борозды.
Почерк совпадал полностью. Записка с моим адресом — и старая открытка, подписанная Михайло пятнадцать лет назад.
Я медленно откинулась на спинку стула. Этого не может быть. Он уехал. Даже фамилию сменил — поэтому и Михайло, а не Журавлёв. Что ему понадобилось здесь? Зачем оформлять читательский билет в моей библиотеке? И по какой причине писать мой адрес на случайном клочке бумаги?
Михайло — тот самый человек, который когда-то вышел из этой квартиры с одной сумкой, не обернувшись. Тот, кто на пороге произнёс: «Я больше не могу тебе верить». Тот, о ком свекровь спустя неделю скажет: «Он давно живёт с другой». Я носила эти слова в себе годами — как осколок, вросший в кость: не вытащить, только привыкнуть к боли.
И вот теперь он записался в мою библиотеку и появлялся там три недели подряд. Три недели — а я его не заметила. Или видела, но не узнала?
Я набрала номер Тараса.
— Мам, привет. Почему так поздно?
— Ты давно разговаривал с бабушкой Верой?
Пауза.
— Давно. Года два, наверное, не созванивались. А что случилось?
— Она не упоминала ничего об отце? В последнее время?
— Мам, — голос Тараса стал твёрже. — Мы же всё обсудили. Он ушёл, когда мне было одиннадцать. Ни звонка, ни письма. Просто исчез. Зачем снова это поднимать?
— Ни к чему, — ответила я. — Прости. Спокойной ночи.
Я отключилась и ещё долго сидела в тишине. На столе — одна чашка. В сушилке — одна тарелка. Одна ложка. Я давно привыкла к этому одиночеству, и оно мне подходило.
Потом мой взгляд упал на читательскую карточку, распечатанную на работе. Телефон. Десять цифр.
***
Два дня я носила бумажку в кармане. Доставала, вглядывалась в номер и снова убирала.
На третий всё-таки решилась.
Первый гудок. Второй. Третий. Я уже собиралась прервать вызов, когда в трубке щёлкнуло.
— Алло.
Голос. Низкий, чуть хрипловатый, словно слова проходили сквозь гравий. У меня перехватило дыхание.
— Алло? Кто говорит?
Я сглотнула, сжав телефон так сильно, что побелели пальцы.
— Это из библиотеки, — произнесла я. — Вы вернули книгу. Внутри осталась записка с моим адресом.
Повисла тишина — тяжёлая, вязкая. Я различала его дыхание: сбивчивое, словно он задержал воздух.
— Оксана? — спросил он.
И в этот момент я поняла, что всё знала с самого начала. С той секунды, когда увидела характерную петлю в букве «д». Знала — и отказывалась признавать.
— Это я, Оксана, — сказал он. — Михайло.
Я закрыла глаза.
— Зачем ты приехал?
— Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Не по телефону.
— Мы слишком давно не виделись, Михайло.
— Я понимаю. Я считал годы.
— Почему библиотека?
Пауза.
— Хотел увидеть тебя, — признался он. — Но каждый раз останавливался у входа и уходил. Так три недели.
— А записка?
— Записал адрес. Положил в книгу вместо закладки. И забыл вытащить, когда сдавал.
Я помолчала.
— Откуда у тебя мой адрес?
— Марьяна, ваша бывшая соседка. Я нашёл её в «Одноклассниках». Она сказала, что ты переехала, дала новый адрес. И добавила, что ты работаешь в библиотеке на Мичурина.
— А дата? Семнадцатое?
— Я собирался прийти в этот день. Позвонить в дверь и всё объяснить. Но ты опередила меня.
Я посмотрела в окно. Сумерки сгущались. Холодильник на кухне гудел слишком громко, будто подчёркивая каждую паузу.
— Что именно ты хочешь сказать?
— Не по телефону, — повторил он тихо. — Пожалуйста. Встретимся где скажешь. Мне нужно видеть твои глаза, когда я это произнесу.
Я раздумывала секунд двадцать, может, чуть дольше.
— Парк на Лесной, — наконец сказала я. — Завтра в четыре. У входа.
Он шумно выдохнул — с таким облегчением, будто держал воздух вечность.
— Спасибо, — сказал Михайло.
Я отключилась. Опустилась на пол у стены, прямо на холодный линолеум, и сидела так, пока за окном окончательно не стемнело.
Я привыкла считать, что меня оставили, потому что я недостаточно хороша — некрасива, неинтересна, не «та самая». Научилась обходиться одной чашкой, одной подушкой, одним комплектом ключей. Перестала ждать звонков и вздрагивать от мужских голосов в трубке. И теперь этот голос вернулся. Мне было страшно — не его, а себя. Потому что я не знала, осталось ли во мне что-то кроме привычки к одиночеству.
***
Он стоял у входа — в тёмной куртке, без шапки. Март выдался холодным, ветер трепал его волосы. Я заметила его издалека: широкие плечи, привычно чуть сутулые. Крупный мужчина, который словно старался стать меньше. Время не изменило этой черты.
Я подошла. Он обернулся.
Мы смотрели друг на друга. Ему было около пятидесяти — лицо стало суше, строже, у глаз пролегли новые морщины. Но взгляд остался прежним. И голос тоже.
— Здравствуй, — сказал Михайло.
— Здравствуй.
Мы сели на скамейку. Между нами оставалось около полуметра пустоты. Я сложила руки на коленях. Кончики пальцев — сухие, шершавые от бумаги — вдруг показались мне чужими.
— Я слушаю, — сказала я.
Он потёр ладони, глядя перед собой.
— Осенью я работал вахтой в Запорожье. Настраивали оборудование на заводе. В столовой трудилась женщина — Галина. Я бы не обратил внимания, но она сама подошла и спросила: «Вы Михайло Журавлёв?» Я ответил — Михайло.
Она посмотрела странно и сказала: «Нет, вы Журавлёв.»
