– Тарасу ты обязан всё объяснить сам, – произнесла я. – Он имеет право знать.
– Понимаю.
Я повернулась и направилась к выходу из парка. Не оглянулась ни разу. Но по тишине за спиной чувствовала: он так и остался стоять, провожая меня взглядом.
***
Следующие шесть дней пролетели словно в дымке. Я приходила в библиотеку, принимала и выдавала книги, заносила карточки в базу, отвечала на одни и те же вопросы посетителей. Внешне ничего не изменилось. А внутри будто кто-то передвинул мебель в давно обжитой комнате — и теперь я натыкалась на углы там, где раньше проходила не задумываясь.
Я набрала Веру. Она ответила лишь после шестого сигнала.
– Оксана? – в её голосе звучали удивление и настороженность. – Что-то случилось?
– Михайло приехал, – сказала я. – Он рассказал мне про Галину. И про те фотографии.
Повисла пауза. Затем я услышала тяжёлый вздох.
– Он ничего не понимает, – отрезала Вера. Голос её дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. – Я действовала ради него. Ты ему не подходила. Он бы пропал рядом с тобой — библиотека, гроши, тесная однокомнатная. Михайло мог добиться большего, а ты тянула его вниз.
– Сейчас он инженер на вахте, – тихо ответила я. – Живёт в съёмной квартире в Кривом Роге. Не женился. Детей больше не завёл. Сын от него отвернулся. Об этом вы мечтали, Вера?
Она молчала.
– Я хотела только одного — чтобы он был рядом, – прошептала она наконец. – Чтобы не забывал мать.
Я завершила разговор и вдруг поняла: злости во мне нет. Не потому, что я простила. Просто на злость нужны силы, а их не осталось. Семьдесят три года, пустой дом, мужа нет, сын далеко, невестка не звонит, внук не приезжает. Вера получила именно то, чего так боялась. И это оказалось страшнее любого наказания.
Пятнадцатого марта позвонил Тарас.
– Мам… – голос его звенел от напряжения. – Мне написал отец. В мессенджер. Я не понимаю, откуда у него мой номер.
– Я дала.
Он замолчал.
– Зачем?
– Потому что он был уверен, что я ему изменила. А я считала, что он ушёл к другой. Ни то ни другое не было правдой. Бабушка Вера всё подстроила: наняла женщину, устроила съёмку, показала ему. А мне сказала, что у него давно другая семья.
Тарас молчал, и я слышала его дыхание.
– Мам, ты серьёзно? – произнёс он наконец.
– Абсолютно. Спроси его сам. Он подтвердит.
– Я не знаю, готов ли вообще с ним говорить.
– Решать тебе, – ответила я. – Я лишь хочу, чтобы ты знал правду. Он не забывал тебя. Звонил через бабушку, а она уверяла его, что ты не хочешь общаться.
Тарас тяжело выдохнул.
– Мне нужно подумать.
– Сколько потребуется — столько и думай.
Шестнадцатого вечером я мыла свою чашку — ту самую, белую, с отколотым краем. Внезапно остановилась и посмотрела на полку. Там стояла вторая — зелёная, с треснувшей ручкой. Я убрала её туда лет восемь назад, когда поняла, что гостей у меня не бывает. Не выбросила, просто отодвинула подальше.
Вытерев руки, я сняла зелёную чашку, стряхнула пыль и поставила рядом с белой.
Две чашки на столе. Впервые за двенадцать лет.
Утром семнадцатого марта я проснулась в шесть. Лежала и слушала, как оживает дом: гудят трубы, хлопает дверь подъезда, во дворе заводят машину. Обычный день. Но для меня — совсем не обычный.
Я собралась было на работу, но в последний момент передумала. Позвонила Светлане, сказала, что приболела. Она не стала расспрашивать — умела чувствовать, когда вопросы лишние.
В два часа я сидела на кухне. На столе — две чашки. За окном сыпал мокрый мартовский снег.
В половине третьего раздался звонок.
Я поднялась, прошла по коридору и остановилась перед дверью. И вдруг ясно поняла: это тот самый момент, с которого когда-то всё началось. Я стою здесь, а за дверью — голос, который узнала бы среди тысячи.
Теперь я знала, чей он. И знала, что услышу.
Я открыла.
Михайло стоял на лестничной площадке. В руках — бумажный пакет, из которого выглядывал белый край. Вид у него был такой, словно он не сомкнул глаз всю ночь: сутулые плечи, чуть дрожащие пальцы.
– Оксана, – произнёс он.
И улыбнулся — неловко, виновато, как человек, пришедший не с подарком, а с признанием.
– Я подумал… у тебя, наверное, одна.
Он вынул из пакета чашку. Белоснежную, новую, без единого изъяна.
Я перевела взгляд с чашки на него и обратно.
А потом молча шагнула в сторону, пропуская его внутрь.
На кухне уже стояли две — моя старая и зелёная, которую я достала накануне. Теперь к ним добавилась третья. Это было и странно, и смешно — и я вдруг рассмеялась. Звонко, легко, как не смеялась много лет. Он растерянно посмотрел на меня.
– Что случилось? – спросил Михайло.
– У меня уже две, – сказала я, кивнув на стол. – Вчера достала.
Он тоже засмеялся — тихо, с хрипотцой. И этот смех был тем самым голосом, который я узнала бы всегда.
Я поставила чайник. Три чашки выстроились на столе: белая со сколом, зелёная с трещиной и новая — безупречная. Неровная, повреждённая и целая. Как мы сами.
Михайло осторожно опустился на табурет, будто боялся её сломать.
– Я не прошу прощения, – сказал он. – Просто хочу, чтобы ты знала: больше я никуда не уеду.
Я разлила чай в две чашки — в свою, со сколом, и в его, новую. Зелёная осталась пустой. Для Тараса. Когда-нибудь.
– Пей, – сказала я. – Остынет.
Подпишись, чтобы мы не потерялись ❤️
