Она перекрыла газ и отступила от плиты. Пусть остывает. Как и всё остальное в этом доме.
Из кухни она направилась в спальню. Распахнула шкаф. Правая половина по‑прежнему принадлежала мужу — ровные стопки джемперов, аккуратно развешанные, тщательно выглаженные рубашки. Тридцать лет она добивалась того, чтобы он выглядел безупречно. Чтобы знакомые с завистью говорили: «Как Дмитрию с женой повезло».
Повезло.
Она вышла в коридор, открыла кладовку и вытащила рулон плотных чёрных строительных мешков — на сто двадцать литров. В такие обычно складывают мусор после ремонта. Или остатки прежней жизни.
Оксанка вернулась в спальню.
Одним резким движением она сбросила стопку свитеров прямо в распахнутый мешок. Следом отправились джинсы. Рубашки она даже не снимала с вешалок — швыряла вместе с пластиковыми плечиками; те трещали и ломались под тяжестью ткани.
Этот сухой хруст странным образом её успокаивал. Хрусть — и в мешке оказался его любимый кашемировый джемпер, который она когда‑то подарила на годовщину. Хрусть — туда же упал парадный костюм.
Она действовала быстро и без колебаний. В ванной — бритва, флакон парфюма (тоже её подарок), зубная щётка. В кабинете — зарядные устройства, бумаги со стола. Ничего не разбирая, не заглядывая в карманы, она сгребала всё подряд. Всё, что принадлежало ему, отправлялось в чёрные пакеты.
Два огромных, туго набитых мешка замерли посреди коридора.
Оксанка бросила взгляд на часы. Прошёл всего час. Он должен был появиться с минуты на минуту — история про сломанный кран предполагала возвращение к ужину.
Она зашла на кухню и налила себе воды. Край стакана звякнул о зубы. Вот и всё. Адреналин, державший её на ногах весь этот час, начал спадать. Но она не позволила себе расплыться. Не сейчас. Потом.
Раздался звонок домофона.
Оксанка посмотрела на трубку, но не притронулась к ней. Ключи у него были.
Щёлкнул замок, дверь распахнулась.
— Оксанка, ты чего домофон не берёшь? — голос Дмитрия звучал бодро, даже самодовольно.
Он шагнул в прихожую, впуская с собой запах холодного подъезда и… едва заметный шлейф сладких, приторных женских духов. Не её.
В руках у него была нарядная коробка, перевязанная лентой.
— А я торт купил! «Птичье молоко», как ты любишь. Устал ужасно. У Ивана там трубы совсем сгнили, пришлось повозиться…
Он осекся.
