— Значит, завещание она не оставила?
В трубке звучит голос сестры. Ни «привет», ни «как ты». Сразу к сути.
— Привет, Александра. Нет, не оставила. — Я крепче сжимаю телефон. — Ты когда приедешь?
— Послезавтра буду. Нашла рейс. А серёжки где? Те, с бриллиантами?
Шесть лет. Именно столько она не навещала Любовь. Всего два визита за всё это время. Звонки — раз в три месяца, не чаще. Если посчитать, выходит двадцать четыре разговора за шесть лет. Любовь не стало позавчера. И первый же вопрос — о драгоценностях и наследстве.
— Александра, серёжки на месте. Приезжай — обсудим.
— Ладно. Только смотри, ничего там не трогай. Это Любовь.
Я без слов завершаю разговор. Стою посреди Любовь комнаты и смотрю на кровать, где ещё три дня назад она лежала. Тяжело дышала, с хрипами. Я вытирала ей губы влажной салфеткой, меняла подгузники, поворачивала каждые два часа. И так — шесть лет подряд.
А Александра звонила и спрашивала: «Как она?». Я отвечала: «Плохо». В ответ слышала: «Держись» — и короткие гудки.
В пятницу вечером она появляется на пороге. На ней новая светлая шуба до колен — видно, что дорогая.
— Привет. — Снимает очки и внимательно оглядывает меня. — Ты похудела.
— Привет. Заходи.
Она проходит внутрь, осматривается. Я замечаю, как её взгляд скользит по старому буфету, комоду, полкам. Ищет.
— Когда всё случилось?
— Я же тебе писала.
— А, точно. — Александра кивает рассеянно. — Была в командировке, раньше никак не вырваться.
Командировка. Конечно. Похоже, она у неё длилась все шесть лет.
— Документы где? — спрашивает она, опускаясь на диван.
— Какие именно?
— Свидетельство о том, что Любовь больше нет. Нужно к нотариусу — оформлять наследство.
Я сажусь напротив и внимательно смотрю на неё. Александра старше меня на восемь лет, ей пятьдесят два. Выглядит отлично: подтянутая, ухоженная, волосы окрашены, свежий маникюр. Перевожу взгляд на свои руки — коротко остриженные ногти, кожа огрубела от постоянной стирки и уборки.
— Свидетельство у меня. Я уже получила его.
— Отлично. Квартира была оформлена на кого?
— На Любовь. Она её приватизировала.
— Значит, делим пополам. — Александра уверенно кивает, будто подводит итог. — Половина тебе, половина мне.
Я ничего не отвечаю. Сижу и думаю: передо мной родная сестра. Шесть лет она не видела Любовь. Всё это время я одна меняла подгузники — по пять штук в день, больше десяти тысяч за эти годы.
Поднимала её, кормила с ложечки. Ночами вскакивала, когда она стонала от боли. А Александра жила в Харькове, делала карьеру, путешествовала. В её соцсетях — Париж, Барселона, Прага. А я оставалась здесь, в этой квартире, пересчитывая лекарства и чеки.
— Так где серёжки? — снова спрашивает Александра.
— В шкатулке. На комоде.
Она поднимается и идёт в Любовь комнату. Слышу, как открывается крышка. Через минуту возвращается, держа в ладони золотые серьги с небольшими бриллиантами. Любовь надевала их только по особым случаям.
— Вот они. — Александра подносит к свету, щурится. — Красивые. Настоящие.
— Конечно. Николай подарил их Любовь на тридцатилетие свадьбы.
— Точно, помню. Значит, мне?
Я снова не отвечаю. Она смотрит прямо в глаза.
— Почему молчишь? Ты ведь не считаешь, что всё должно остаться тебе?
— Нет, так не думаю.
— Тогда что не так?
Я подхожу к окну. За стеклом темно. Ноябрь, сырость, холод. Любовь говорила, что любит ноябрь — месяц тишины и покоя. А для меня он стал началом конца. Именно в ноябре шесть лет назад ей стало по-настоящему плохо.
Всё началось с диагноза. До сих пор помню слова врача: «Готовьтесь. Болезнь будет долгой и тяжёлой». Он оказался прав.
Первые два года она ещё могла ходить самостоятельно. Потом начала падать. Затем перестала подниматься с постели. Позже — глотать. И в конце концов — говорить.
Я позвонила Александре сразу после разговора с врачом.
— Александра, Любовь совсем плохо. Говорят, болезнь быстро прогрессирует.
— Вот это да… Бедная Любовь.
— Тебе нужно приехать.
— Приеду скоро. Просто сейчас отчёт, не могу сорваться. Ты пока присмотри за ней, хорошо?
— Хорошо.
Она появилась через полгода. Всего на три дня. Сидела рядом с Любовь, рассказывала о работе, о Харькове, о насыщенной жизни. Любовь слушала и кивала — тогда она ещё могла это делать.
— Ты молодец, что ухаживаешь за ней, — сказала Александра перед отъездом. — У меня бы так не вышло. Я не умею.
Не умею. Значит, можно просто не уметь заботиться о собственной матери.
В следующий раз она приехала спустя год — на два дня. Любовь уже не вставала.
— Ей стало хуже, — произнесла Александра, глядя на неё.
— Намного.
— Тебе тяжело?
— Очень.
— Может, определить её в дом престарелых?
Я посмотрела на неё, пытаясь понять, серьёзно ли она говорит.
— Ты правда так думаешь?
— А что? Тебе было бы легче. Там специалисты, уход.
— Александра, это наша Любовь.
— И что? В таких местах работают профессионалы.
— Нет. Она останется дома.
— Как хочешь. — Александра пожала плечами. — Это твой выбор.
И уехала. А я осталась.
Следующие пять лет Александра не приезжала совсем. Звонила, да.
