В четверг всё достигло предела.
Нина и Полина явились вместе с рабочими и принялись распоряжаться так, будто хозяйками были они.
Они заставили Екатерину передвигать мебель, уверяя, что старинный комод принадлежит Нине и был «временно» оставлен в квартире.
Екатерина пыталась преградить дорогу грузчикам, срывалась на крик, не находила себе места. Нина стояла в стороне, курила и стряхивала пепел прямо на ковёр.
— Прекрати устраивать сцену. Ты такая же эгоистка, как твой отец. Думаешь только о себе. Как матери помочь — так у тебя сразу токсикоз? Не смеши. Поднимай коробки, они невесомые.
Екатерина наклонилась за одной из них. В ту же секунду живот пронзила острая боль. Лицо её стало мертвенно-бледным, ноги подкосились, и она опустилась на пол.
— Мама… больно… вызови скорую… — едва слышно произнесла она.
Нина окинула дочь холодным, почти брезгливым взглядом.
— Ну всё, спектакль начался. Поднимайся, артистка. Ничего у тебя не болит. Лишь бы от работы увильнуть.
Скорую они не вызывали почти сорок минут. Вместо этого обсуждали, кому придётся платить за ложный вызов, если «эта притворщица» просто играет. Полина предлагала ограничиться валерьянкой.
Когда Екатерина потеряла сознание, а на светлом паркете расплылось тёмное пятно, Нина наконец испугалась. Но вовсе не за дочь.
— Чёрт, ковёр испорчен! — первым делом вырвалось у неё.
Ребёнка спасти не смогли. Екатерина три дня провела в реанимации. Любомир бросил аукцион и прилетел ближайшим рейсом, но уже было поздно. Екатерина не плакала. Она лежала, глядя в стену сухими воспалёнными глазами. Внутри неё что‑то оборвалось и умерло вместе с ребёнком. И вместе с этим исчезла последняя нежность к матери.
***
Теперь Екатерина находилась в своей лаборатории — в дальней комнате, переоборудованной под парфюмерный орган. Полки от пола до потолка были уставлены сотнями флаконов с эссенциями, абсолютами и маслами.
Воздух здесь отличался от магазинного: он был насыщен запахами сырой земли, озона после грозы, горькой полыни и карамелизированного сахара.
Рядом сидела Ярина — её давняя подруга и коллега, владелица небольшой галереи. Она молча перебирала блоттеры, узкие бумажные полоски для тестирования ароматов.
— Этот пахнет… тревогой, — тихо заметила Ярина, вдохнув аромат. — Екатерина, ты правда собираешься с ними встречаться?
Екатерина стояла спиной к двери, сосредоточенно соединяя компоненты. Движения её были точными, резкими, почти автоматическими. На ней было строгое чёрное платье, волосы туго собраны в узел — ни намёка на домашний уют.
— Видеть их я не хочу, Ярина. Я хочу их уничтожить, — произнесла она ровно, без единой дрожи в голосе. — Они пришли за квартирой деда Павла. Уверены, что я сломалась. Думают, подпишу дарственную, лишь бы от меня отстали.
— А Любомир? Он ведь не позволит им хозяйничать.
— Любомир слишком воспитан. Будет держаться корректно до последнего. А эти понимают только давление. Их жадность давно притупила инстинкт самосохранения.
Дверь распахнулась без стука. На пороге возникла Нина, за её плечом маячило встревоженное, но жадное лицо Полины.
— Вот ты где! Заперлась среди своих вонючих пузырьков! — громко объявила мать. — А мы там с Любомиром беседуем, культурно. Екатерина, нам нужно поговорить. Серьёзно.
Екатерина медленно обернулась. В её руках был тяжёлый стеклянный флакон с густой тёмной жидкостью.
— Вон, — спокойно сказала она.
— Что? — Нина опешила, но тут же собралась для скандала. — Ты как разговариваешь? Посмотри на неё, Полина! Мы к ней по‑человечески, с поддержкой, а она… В общем, слушай. Квартира, которую твой отец якобы тебе оставил, по справедливости должна быть нашей. Я с ним десять лет мучилась! Я тебя вырастила! А теперь, раз уж внуков всё равно не будет…
— Замолчи! — это был не крик, а глухой рык раненого зверя.
Любомир, стоявший позади женщин, дёрнулся, но не вмешался. Он заметил, как Екатерина поставила флакон на стол. Стекло ударилось о дерево с резким звуком, похожим на выстрел.
— Не будет внуков? — Екатерина подошла вплотную. Она была ниже ростом, но сейчас словно возвышалась над Ниной скалой. — И кто в этом виноват?
— Ну, организм у тебя слабый, наследственность… — начала Полина и осеклась под её взглядом.
В тишине повисло одно слово:
— Генетика?
