– «Я прожила долгую жизнь и многое повидала. Видела, кто приезжал ко мне, когда это было удобно, и кто появлялся тогда, когда помощь требовалась мне самой. Разница огромная, хотя люди нередко её не замечают или предпочитают не замечать.
Оксана появилась в нашей семье тихо, почти незаметно. Сразу принять её я не смогла – скажу откровенно. Казалось: чужая, не из наших. А потом я слегла. И многое стало ясно.
Мои дети звонили. Владислава к праздникам переводила деньги – немалые, я не в обиде. Назар навещал изредка, примерно раз в три месяца, привозил апельсины. Они любили меня по-своему, и я это понимаю.
Но когда по ночам становилось плохо, рядом оказывалась Оксана. К врачу меня возила Оксана. Когда я путалась в годах, она садилась возле меня и спокойно всё объясняла.
Квартиру я заработала сама. Это моё имущество, и распоряжаться им вправе я. Пусть оно достанется той, кто действительно заслужила.
Детям – моя любовь. Но любовь и собственность — не одно и то же. Пора это осознать.
Галина»
Леонид аккуратно сложил лист, точно по сгибу, и убрал его в папку.
Оксана не плакала. Она и сама не могла понять, что чувствует: слишком многое сошлось в одну точку, чтобы это можно было выразить одним словом. В голове стучало одно: она знала. Знала всё — и молчала.
Галина никогда не хвалила её при посторонних, не говорила ласковых слов. Порой была резкой, требовательной, даже несправедливой — как это бывает с людьми, которым больно и которые не умеют сказать об этом иначе. Но она видела. Оказывается, всё это время видела.
– Это несправедливо, – произнесла Владислава. Голос звучал ровно, почти без оттенков, и от этого становилось ещё тревожнее. – Мы её дети. У нас есть право.
– Завещание — это воля собственника, – спокойно ответил нотариус.
– Я понимаю, что вы скажете по закону, – Владислава чуть подалась вперёд. – Я о другом. Это нечестно.
– Справедливость каждый понимает по-своему. С юридической точки зрения документ оформлен безупречно.
– Александр, – Владислава повернулась к брату. – Ты осознаёшь, что происходит? Это твоя жена. Ты доволен?
Александр заговорил не сразу:
– Владислава, не сейчас.
– А когда? Когда всё уже будет оформлено?
– Я сказал — не сейчас.
В его голосе прозвучало нечто новое. Не злость и не попытка защититься, а твёрдость — будто решение было принято прямо здесь, пока зачитывали письмо.
Владислава осеклась, перевела взгляд на брата, затем на Назара. Тот крутил в пальцах ручку, будто сосредоточился исключительно на ней, чтобы не думать о другом.
– Хорошо, – тихо произнесла Владислава. И в этом слове слышалась не покорность, а пауза перед следующим шагом. – Хорошо.
Из здания они вышли по отдельности. Владислава — первой, не прощаясь, быстро, словно стремилась поскорее покинуть это место. Назар вышел следом, бросил короткое: «Созвонимся», — хотя было ясно, что в ближайшее время звонка не будет.
Оксана остановилась на крыльце, глядя на влажный асфальт. Март всё ещё колебался между зимой и весной. Деревья стояли голые, небо затянуло серым, и лишь в луже у бордюра отражалось неожиданно светлое облако.
Александр появился последним и стал рядом.
Долгое молчание повисло между ними — не потому что слов не было, а потому что ни один не решался начать.
– Ты знала? – наконец спросил он.
– Нет.
– Совсем ничего?
– Совсем. Осенью был разговор, но о завещании она не упоминала.
Он кивнул и после паузы произнёс:
– Она права. Мы редко приезжали.
Оксана промолчала.
– Мне следовало бывать чаще, – продолжил Александр спокойно. – Тяжело было видеть её такой. Но это не оправдание.
– Нет, – согласилась она. – Не оправдание.
Он посмотрел на неё.
– Ты злишься?
Она ответила не сразу.
– Нет. Сейчас я просто очень устала.
И это было правдой. Ни обиды, ни торжества — только усталость. Два года ранних подъёмов, бессонных ночей, постоянной ответственности за то, что воспринималось как должное.
– Что собираешься делать дальше? – спросил Александр.
– С квартирой?
– Со всем.
Оксана подняла воротник — ветер оставался по-зимнему холодным, апрельское тепло ещё не спешило.
– Пока не знаю, – честно сказала она.
Они направились к машине. Вдруг Александр остановился посреди тротуара, и Оксана, сделав шаг вперёд, обернулась.
– Я ни разу не поблагодарил тебя. За маму. За всё.
Она посмотрела на него: высокий, чуть сутулый, с тем выражением, которое появляется у человека, когда он говорит важное и боится, что слова окажутся недостаточными.
– Мог бы, – тихо сказала она.
– Знаю.
Она ничего не добавила и пошла дальше. Он вскоре догнал её.
Оформление займёт несколько месяцев.
Владислава вправе попытаться оспорить завещание через суд, если найдёт основания. Но их ещё нужно доказать, а документ составлен с медицинским освидетельствованием. Процесс будет долгим, затратным и, скорее всего, безрезультатным.
Леонид произнёс это негромко, но отчётливо, когда Владислава уже вышла и они на минуту остались с Оксаной вдвоём.
– Если появятся трудности — обращайтесь, – сказал он, возвращая папку в шкаф.
Оксана кивнула.
Марту она забрала в четыре, как и обещала соседке.
Дочь выскочила в прихожую с рюкзаком и радостно сообщила, что на математике сегодня проходили дроби и что это, оказывается, интересно, хоть многие так не считают.
Оксана сняла с неё шапку, расстегнула куртку и подумала о том, что эта уверенная в себе девочка когда-нибудь вырастет — и деньги, которые Галина откладывала годами, помогут этому «вырастет» состояться правильно.
– Мам, ты чего задумалась?
– Думаю.
– О чём?
– О дробях, – ответила Оксана.
Марта посмотрела с подозрением.
– Зачем тебе дроби?
– Для работы. Всякие расчёты.
– Тогда понятно.
Ужинали они вдвоём — Александр позвонил и предупредил, что задержится. Голос был ровным, без объяснений. Просто задержится.
Оксана разогрела суп, нарезала хлеб, налила Марте чай с лимоном.
Александр вернулся около девяти. Марта уже спала. Он тихо разулся, прошёл на кухню и сел за стол.
Оксана сидела с телефоном, читая рабочее письмо. Отложила его.
Они смотрели друг на друга — без вражды и без тепла. Просто смотрели.
– Владислава позвонила, – сказал Александр.
