А потом произошло нечто неожиданное. Во время одной из наших встреч она внезапно расплакалась.
— Знаешь, я ведь всю жизнь была уверена, что это ты у меня сына отняла. Я для него — всё, а он — к тебе. Я злилась, кипела. А теперь сижу напротив и смотрю на тебя. Ты даже сейчас не желаешь ему зла. Думаешь о детях, переживаешь, чтобы их отец по миру не пошёл. И соображаешь ты отлично. Просто он глупец.
Мне стало не по себе. Я никогда не видела её такой — растерянной, уязвимой. Прежде она казалась непоколебимой скалой материнского права собственности.
— Да ладно, Галина, — тихо сказала я, протягивая ей салфетку.
— Ладно? — она промокнула глаза и криво усмехнулась. — Я, глупая, всю жизнь видела в тебе врага, а он, оказывается, совсем в другом месте — под молодой юбкой спрятался. И самое забавное, что сейчас ты мне становишься ближе, чем собственный сын.
Мы молча допивали остывший чай. И на обломках нашей двадцатилетней войны вдруг появилось нечто иное. Уважение. Понимание. Странная, с горечью, но по-настоящему крепкая дружба.
Наш замысел сработал. Мы не интриговали и не плели заговоров. Мы просто предъявили Дмитрию факты.
Галина, как заботливая мать, наняла частного детектива — проверить прошлое будущей невестки. А я, как оставленная жена, пришла к нему в офис и выложила на стол распечатанные судебные решения по делу Ивана.
— Дмитрий, она тебя разорит, — произнесла я спокойно. — И мне важно, чтобы ты понял это до того, как поставишь подпись, а не когда будет поздно.
Дмитрий метался из стороны в сторону. Он обвинял нас с матерью в сговоре, кричал, что мы просто завидуем его счастью. Но с документами спорить трудно — факты остаются фактами.
Он начал проверять, придираться к деталям, копаться в бумагах, и в какой-то момент…
