— Ну чего ты замолчала? Языка лишилась? — голос Степана догнал её уже в гостиной. Он шёл следом, вальяжно шаркая тапочками, явно наслаждаясь моментом. Ему казалось, что её молчание — это знак капитуляции, признание его правоты и силы.
Степан остановился в дверном проёме, сложив руки на груди. Он смотрел на спину супруги с тем снисходительным превосходством, которое свойственно людям мелким, неожиданно получившим власть над теми, кто выше и умнее их.
Он ждал слёз. Ждал истерики, битья посуды, криков «как ты мог». Это было бы понятно, это вписывалось в его сценарий. Он бы тогда успокоил её, может быть, даже приобнял, великодушно простив ей её успех, и они зажили бы по-старому: он — главный, она — при нём.
— Ты пойми, Эвелина, я же для нас стараюсь, — продолжил он, меняя тон с агрессивного на поучительный.
— Семья трещит по швам. Ты со своим портативным вычислителем совсем от реальности оторвалась. Глаза красные, вечно нервная, похлёбка три дня в холодильнике киснет. Разве это жизнь? Мужчине внимание нужно, уют. А ты превратилась в функцию. Я тебя спас, можно сказать. Ну, поорет твой начальник, ну, лишат премии. Зато дома будешь чаще бывать. Нормальной женщиной станешь, а не придатком к клавиатуре.
Эвелина стояла посреди комнаты абсолютно неподвижно. Слова супруга пролетали мимо, не задевая. Внутри неё, где ещё пять минут назад билась паника и обида, теперь разливалась пугающая, звенящая пустота. Это было странное чувство — будто у неё выключили все эмоции, оставив только чистый, холодный рассудок.
Она слышала его дыхание, слышала глупое, самодовольное чваканье, но больше не чувствовала к этому человеку ничего. Ни любви, ни жалости, ни даже привычки.
Она медленно обвела взглядом комнату. Взгляд скользнул по дивану, где они когда-то смотрели фильмы, по шторам, которые она выбирала два месяца, и остановился на массивном дубовом стеллаже, занимавшем всю дальнюю стену.
Это был алтарь Степана. Его гордость. Его смысл жизни. Пятнадцать лет он собирал эту коллекцию винила. Здесь были сотни пластинок, каждая из которых хранила в себе частичку его души, его воспоминаний, его юности. Он знал каждую обложку, каждую песню, каждую царапинку. Это было его убежище, его мир, его единственная настоящая страсть.
