Эвелина подошла к стеллажу. Её движения были плавными, почти грациозными, как у хищницы, вышедшей на охоту. Степан, всё ещё пребывая в эйфории от своей победы, не придал этому значения. Он лишь усмехнулся, предвкушая её слёзы и мольбы.
Она протянула руку и взяла первую попавшуюся пластинку. Это был редкий, коллекционный экземпляр, который Степан искал долгие годы и приобрёл за баснословные деньги.
Он обожал эту пластинку, как дитя. Он мог часами рассматривать её обложку, вдыхать запах старого винила, слушать каждую ноту, погружаясь в ностальгию.
Эвелина медленно, с невыносимой, мучительной для Степана неторопливостью, подняла пластинку над головой. Её глаза встретились с его глазами. В них не было ни злобы, ни мести. Только холодная, бездонная пустота, от которой у Степана по спине пробежал ледяной озноб. Он вдруг понял. Понял всё.
— Нет! — вырвался у него отчаянный крик. — Не смей! Это же… это же «Крылья Свободы»! Моя любимая!
Но было поздно. С тихим, но отчётливым хрустом Эвелина переломила пластинку пополам. Звук этот был подобен выстрелу в тишине. Затем ещё одна. И ещё. И ещё. Одна за другой, с методичной, безжалостной точностью, она ломала пластинки, бросая обломки на пол. Каждая разбитая пластинка была ударом по сердцу Степана. Его мир рушился на глазах. Его алтарь осквернялся. Его душа разрывалась на части.
Он бросился к ней, пытаясь остановить, но она оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к стене. В её глазах полыхнул нечеловеческий огонь. Это была уже не Эвелина. Это была фурия, воплощение его собственной жестокости, вернувшейся к нему бумерангом.
Когда последняя пластинка была разбита, Эвелина опустила руки. Комната была усыпана чёрными осколками, словно пеплом. Степан сидел на полу среди этих обломков, обхватив голову руками, и тихо, надрывно рыдал.
Его гордость, его страсть, его жизнь — всё было уничтожено. В этот момент он выглядел жалко и ничтожно, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку.
