Слова легли в тишину прихожей — тяжело и точно.
— А пока — нет. Пока не научитесь — нет. Идите в кафе, покормите детей.
Потом, уже закрыв дверь, Анна Сергеевна постояла в прихожей и прислушалась. За дверью — голоса. Лариса что-то говорила сердито. Игорь отвечал вполголоса. Потом затихло. Потом — лифт. Уехали.
Анна Сергеевна прошла на кухню. Достала из кладовки свои покупки — аккуратно, не торопясь. Поставила на полку сыр. Баночку с оливками. Хорошее масло. Рыбу в вакуумной упаковке. Потом сварила кофе — настоящий, в турке — и вышла с чашкой в комнату. Устроилась в кресле у окна. Воробьи всё ещё прыгали по карнизу. Снег блестел на солнце. Где-то далеко, за крышами, синело зимнее небо.
Ей было спокойно. Она не знала, позвонит ли Игорь завтра. Или через неделю. Или вообще позвонит ли. Не знала, поймёт ли он когда-нибудь то, что она пытается объяснить. Возможно, нет. Возможно, они обидятся надолго — Лариса умела обижаться надолго.
Но впервые за несколько месяцев она чувствовала, что у неё есть дом. Не перевалочный пункт с бесплатным буфетом. Не склад продуктов для родственников. Её дом, в котором живёт она — Анна Сергеевна, шестидесяти с небольшим лет, любительница каллиграфии и хорошего сыра. Это было неожиданно приятное ощущение.
Она потянулась к книге, лежавшей на подлокотнике, — читала её уже несколько дней, не торопясь, с удовольствием. Открыла на заложенной странице. Снаружи было тихо. Только она, кресло, книга и кофе, который ещё не успел остыть.
Баба Зина в тот день всё-таки справилась с замком. Зашла домой. Поставила пакеты. Поставила чайник. И долго стояла у стены, думая о том, что услышала. «Не снимайте обувь. Всё равно в квартиру не приглашу». Потом усмехнулась — тихо, одобрительно. Налила себе чай. Тоже достала книгу. В подъезде было тихо.
Эхо Разрыва
Прошла неделя. Две. Месяц. Телефон молчал. Игорь не звонил. Лариса не писала. Дети не приезжали. Анна Сергеевна пыталась убедить себя, что это именно то, чего она хотела. Тишина. Покой. Свобода от навязчивых визитов и постоянного ощущения, что её используют. Но эта тишина оказалась не такой, как та, к которой она привыкла. Это была не умиротворяющая тишина библиотеки или парка, а звенящая, давящая тишина одиночества.
Она продолжала ходить на курсы каллиграфии, но буквы на бумаге казались мертвыми. Она гуляла в парке, но шелест осенних листьев звучал как шепот укора. Еда, которую она готовила с таким удовольствием, теперь казалась безвкусной. Сыр, который она так любила, лежал в холодильнике нетронутым. Её дом, который она так отчаянно защищала, теперь казался слишком большим, слишком пустым.
