Шум стоял такой, что даже голуби под крышей встрепенулись. Пелагея топталась на лестничной площадке и кричала так, словно её лишили последнего имущества. А речь шла всего лишь о запасном ключе от чужой квартиры.
— Оксана! Немедленно открывай! Это уже ни в какие рамки!
Я стояла по ту сторону двери, босыми ступнями ощущая холод паркета, и думала лишь об одном — почему не решилась на это раньше. Почему выносила всё пять лет. Почему позволила этой женщине сделать из моего дома проходной двор.
Она рвала ручку, скреблась в замке своим старым ключом. Затем начала барабанить кулаком. Минут пятнадцать её голос не смолкал. Соседи стали выглядывать в коридор, но я не реагировала. Спустя полчаса появился Роман.
Стучал он тише, но куда настойчивее.
— Оксана, перестань. Открой, поговорим спокойно.
Спокойно… Я усмехнулась и отправилась на кухню включить чайник. Попытки разговаривать с ними по-человечески длились четыре года и одиннадцать месяцев. Последний месяц ушёл на сбор документов.
Всё началось с того самого ключа. Роман попросил передать запасной Пелагее — мало ли что может случиться. Тогда она только выписалась из больницы, бледная, с дрожью в руках. Мне стало её жаль. Я согласилась.
Через неделю, вернувшись с работы, я обнаружила на столе записку. «Оксана, протёрла пыль, вымыла пол. Статуэтку с комода переставила на полку — там ей самое место». Речь шла об антикварной фарфоровой балерине — подарке моей мамы, — которую она задвинула на верхнюю полку, спрятав за книгами.
Я рассказала Роману. Осторожно, без нажима. Он кивнул и пообещал всё уладить. Пелагея стала звонить за пять минут до визита, считая, что этого достаточно для предупреждения.
Позже она взяла привычку заглядывать по выходным в пекарню. Прохаживалась между столиками, критически осматривала витрину. Однажды схватила мой рабочий блокнот, пролистала его и при продавщицах заметила:
— Оксана, в слове «безе» ударение падает на последний слог. Безграмотность в бизнесе — дело несерьёзное.
Девочки опустили глаза. Я натянуто улыбалась, чувствуя, как внутри что-то каменеет.
Роман твердил, что Пелагея человек старых правил, что она желает только добра, что ей одиноко. Просил меня войти в положение. Я входила — пять лет подряд. А она всё дальше отодвигала границы моего пространства, пока в доме не осталось ни уголка, где я ощущала бы себя хозяйкой.
Маричка приехала в пятницу вечером. Восемнадцать лет, первый курс университета. Осунувшаяся, бледная, с тёмными кругами под глазами после сессии. Я обняла её прямо на пороге, повела на кухню. Мы не успели даже сесть. Раздался звонок.
Пелагея вошла с пакетом учебников по литературе.
— Маричка, узнала, что ты приехала! Наверняка литературу сдавала. Я сорок лет преподавала. Давай проверю, что ты помнишь.
Маричка растерянно посмотрела на меня.
