— Ты вообще осознаешь, сколько мы ежемесячно тратим? — Станислав бросил на кухонный стол распечатку из банка и отодвинул стул так резко, что тот скрипнул об линолеум. — Ты видишь эти цифры?
Надежда посмотрела на листок. Она его видела. Она видела его каждый месяц, потому что сама же его и распечатывала, сама подсчитывала, сама вычитала из зарплаты коммунальные платежи, продукты и два кредитных обязательства — за квартиру и за его машину.
Руки её покоились на столе спокойно, хотя внутри что-то сжалось привычно, как мышца, которую слишком долго удерживают в напряжении.
— Вижу, — произнесла она.
— И что? Это всё? «Вижу»? — Он прошествовал по кухне, три шага туда, три обратно, больше не помещалось. Жилище было тесным, двухкомнатным, в панельной высотке на краю спального района, где по вечерам гудели трубы за стеной и доносился запах чужой стряпни из вентиляционных отверстий. — Надежда, я не могу так существовать. Я не для этого тружусь. Мне тридцать лет, понимаешь? Тридцать. А я сижу в этой клетке и пересчитываю каждую копейку.
— Мы оба пересчитываем, — отозвалась она негромко.
— Нет. Ты пересчитываешь. Я зарабатываю. Разница ощущается?
Она не ответила. Смотрела на распечатку, на строку с платежом за машину. Автомобиль был его затеей. Кредитное соглашение оформили на неё, потому что у него уже имелся один займ, и финансовая организация отказала.
Она подписала, не раздумывая особо, просто потому что так требовалось, потому что он заявил «нам необходима приличная машина, не можем же мы передвигаться на общественном транспорте вечно». И квартира тоже была его идеей, и кредит тоже на ней, и она тоже поставила подпись.
— Станислав, — начала она осторожно. — Если ты полагаешь, что нужно скорректировать расходы…
— Расходы. — Он рассмеялся, но без веселья. — Послушай, вот ты сейчас произнесла «расходы», и до меня дошло. Ты бухгалтер. Ты всю жизнь будешь рассуждать о бюджетах. Сидеть в своей конторе, подсчитывать чужие средства, получать свою ничтожную сумму и полагать, что это приемлемо.
— Это достойная работа.
— Это не работа, это существование. — Он остановился у оконного проема. За стеклом простиралась январская темень, редкие фонари, чьи-то окна напротив. — Я не желаю прозябать, Надежда. Я жажду жить. Я ощущаю, что способен на большее, понимаешь? Просто обстоятельства всё время складываются неудачно. Место не то, окружение не то. Ты…
Он умолк.
— Что — я? — спросила она.
— Ты удерживаешь меня внизу. — Он выговорил это без злобы, почти утомленно, и от этой усталости в его интонации сделалось почему-то больнее, чем если бы он возвысил голос. — Рядом с тобой я ощущаю себя… заурядным. А я не заурядный.
Надежда смотрела на него. Он стоял у окна, рослый, в джинсах и серой футболке, с этим своим выражением человека, которому все вокруг что-то задолжали.
Она помнила, каким он предстал, когда они свели знакомство. Уверенным, шумным, умеющим вступать в любое помещение так, словно он уже приобрел его. Тогда это представлялось силой.
— Ты намерен расстаться, — произнесла она. Не спросила, просто осознала.
Он не отозвался сразу. Взял распечатку со стола, сложил её вдвое, вернул обратно.
— Я хочу, чтобы ты осознавала. У меня имеется потенциал. И я не могу позволить, чтобы он…
— Станислав. — Она перебила его первый раз за всю беседу. — Ты намерен расстаться?
— Да, — выговорил он наконец.
Надежда кивнула. Поднялась, налила себе воды из-под крана, выпила, стоя у мойки. Стакан был с небольшим сколом на ободке. Она всё собиралась его выбросить и всё забывала.
— Хорошо, — сказала она.
Он, видимо, ожидал иной реакции. Слез, возможно. Или мольбы. Или хотя бы фразы «а как же мы». Но она просто поставила стакан и произнесла «хорошо».
