Владимир ждал. Он приходил каждый день, приносил цветы, оставлял их у двери, уходил. Анна Сергеевна не открывала. Марина видела, как мать смотрит в глазок, как долго стоит у двери после того, как он уходит. Но она не звонила, не писала, не давала о себе знать.
Через неделю Марина не выдержала.
— Мама, он же твой отец, — сказала она. — Ты должна дать ему шанс.
— Я не знаю, кто он, — ответила Анна Сергеевна. — Я знала его двадцать пять лет назад. Сейчас он чужой человек.
— Но он пытается.
— Пытается? — Анна Сергеевна усмехнулась. — Двадцать пять лет он мог прийти. Мог найти. Мог быть рядом. Он выбрал наблюдать издалека. Это не попытка, Марина. Это страх.
— И что ты предлагаешь? Просто забыть?
— Я предлагаю жить дальше. Как жили. Без него.
Марина не стала спорить. Она пошла на работу, но в мыслях всё время возвращалась к разговору. Вечером, зайдя в кабинет Владимира Андреевича, она закрыла дверь.
— Я хочу знать правду, — сказала она. — Всю.
— Какую правду? — спросил он.
— Почему вы не пришли раньше? Почему вы ждали двадцать пять лет?
Владимир долго молчал. Потом встал, подошёл к окну.
— Твоя мать была права, — сказал он. — Я боялся. Не её, не себя. Я боялся, что моё появление разрушит вашу жизнь. Что я принесу боль. Что ты не захочешь меня знать. Что она меня не простит. Я думал, что лучше наблюдать, чем вмешиваться.
— А теперь? — спросила Марина.
— А теперь я понял, что наблюдение — это тоже трусость. Я должен был прийти. Даже если бы вы меня прогнали. Даже если бы я не получил прощения. Я должен был попытаться. Я ошибся, Марина. И теперь я хочу это исправить.
— Вы не можете исправить, — сказала она. — Вы можете только попробовать быть рядом. Если мама позволит.
— Я буду ждать, — сказал он. — Я умею ждать.
—
Анна Сергеевна ждала три недели. Владимир приходил каждый день, оставлял цветы, уходил. Она смотрела на букеты, которые ставила в вазу, потому что выбросить не поднималась рука. Она перечитывала записки, которые он оставлял: «Прости», «Жду», «Я люблю тебя». И чувствовала, как внутри неё тает лёд, который она копила годами.
На двадцать первый день она открыла дверь.
— Заходи, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
Они говорили всю ночь. О том, что было. О том, что не случилось. О том, что могло бы быть. Владимир рассказал, как искал её, как нанял детектива, как узнал, что у него есть дочь. Как хотел подойти, но не смог. Как наблюдал издалека, как собирал информацию, как боялся разрушить их жизнь.
— Я хотел дать вам денег, — сказал он. — Но боялся, что ты откажешься.
— Я бы отказалась, — ответила Анна Сергеевна. — Я не хотела быть обязанной.
— Я знал. Поэтому не предлагал. Но я следил, чтобы у вас было всё. Когда ты потеряла работу, я устроил так, чтобы тебя взяли обратно. Когда Марина поступала в университет, я помог, чтобы она прошла на бюджет. Ты никогда не знала об этом, но я был рядом.
Анна Сергеевна смотрела на него и не знала, что чувствовать. Благодарность? Злость? Облегчение?
— Ты не имел права, — сказала она. — Решать за нас.
— Я знаю. Но я не мог иначе.
Они замолчали. Тишина в комнате была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками.
— Что теперь? — спросила Анна Сергеевна.
— Что ты захочешь, — ответил Владимир. — Я ни на чём не настаиваю. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь.
— Я подумаю, — сказала она.
—
Марина видела, как мать меняется. Она стала чаще улыбаться, меньше работать, больше говорить по телефону. Иногда Анна Сергеевна уходила вечером и возвращалась поздно, с лёгким румянцем на щеках. Марина не спрашивала, куда. Она знала.
Через два месяца Анна Сергеевна сказала:
— Мы встречаемся. Я решила дать ему шанс.
— Я рада, мама, — сказала Марина. И это была правда. Она действительно была рада. Но внутри неё что-то сжималось. Она видела, как мать смотрит на Владимира, как оживает рядом с ним, и понимала, что для неё этот человек — чужой. Он не был ей отцом. Он не воспитывал её, не водил в школу, не лечил, когда она болела. Он был просто мужчиной, который смотрел на неё из окна своей машины, пока она росла.
