Он посмотрел на неё с лёгким раздражением, которое бывает у людей, когда их отвлекают от еды.
— Что? Я просто говорю, что у мамы лучше получается. Это же не оскорбление.
— Ты вошёл в дверь. Не поздравил. Начал критиковать ужин, скатерть, хлеб, курицу. Я готовила три часа, Вить.
— Ну, готовила. И что? Я должен аплодировать? Это твоя обязанность.
Елена молчала секунду.
— Обязанность, — повторила она, как будто пробуя слово на вкус.
— Ну да. Ты дома, ты готовишь. Я на работе зарабатываю. Всё логично.
— А пятнадцать лет, это тоже просто… данность?
— Лен, ну чего ты хочешь-то? Чтобы я тут стихи читал? — Он усмехнулся. — Мама всегда говорила: меньше романтики, больше порядка в доме, вот тогда и семья держится.
Свеча мигнула. Один раз. Будто тоже что-то услышала.
Елена встала. Убрала свою тарелку. Подошла к окну и постояла, глядя на мокрые крыши соседних домов, на жёлтые окна, на дерево во дворе, которое уже облетело почти полностью.
Потом повернулась.
— Виктор, собери вещи.
Он поднял голову.
— Чего?
— Собери вещи и уйди. Пожалуйста.
Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на непонятном языке. Потом засмеялся, коротко, как кашлянул.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за борща?
— Не из-за борща.
— А из-за чего тогда? — В его голосе появилось что-то острое. — Потому что я про маму сказал? Лена, это смешно.
— Мне не смешно.
— Тебе обидно, что ли? — Он встал, скрестил руки. — Ну, обидно, ну извини, ладно? Садись, поешь.
— Нет, Витя.
Он смотрел на неё. Она стояла у окна, спокойная, с прямой спиной. Он, наверное, ждал слёз, повышенного голоса, хлопнувшей двери. Всего, чего угодно. Только не этого спокойствия.
— Ты не шутишь, — сказал он медленно.
— Нет.
Тишина. Часы тикали. Свечи горели.
— Из-за одного разговора, — начал он.
— Не из-за одного, — сказала Елена. — Из-за пятнадцати лет одного и того же разговора. Иди, Вить. Собери, что тебе сейчас нужно, остальное заберёшь потом.
Виктор стоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл в спальню. Она слышала, как он открывает шкаф, как шуршит пакет. Она осталась на кухне, сидела, смотрела на свечи. Они горели ровно, без дрожи.
Когда он вышел с сумкой, то задержался в дверях кухни. Посмотрел на стол. На белую скатерть, на борщ, на нарезанный толстыми кусками хлеб.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Возможно, — ответила Елена. — До свидания, Витя.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Она сидела и слушала, как стихают шаги на лестнице.
Потом встала, задула свечи, потому что жечь их больше не было смысла, и вымыла посуду. Борщ она убрала в холодильник. Есть не хотелось.
Квартира пахла жареным луком и немного сыростью, это всегда так бывает в октябре, когда в подъезде открывают окна, а батареи ещё не греют как следует.
Елена легла спать в половине одиннадцатого. Заснула не сразу, смотрела в потолок, слушала, как за стеной у соседей работает телевизор. И думала только об одном: она не плачет. Надо же.
—
Валентина Петровна открыла дверь раньше, чем Виктор успел позвонить второй раз. Она всегда так делала, будто чувствовала заранее, будто стояла за дверью и ждала.
— Витенька! — Она всплеснула руками. Посмотрела на сумку. — Господи, что случилось?
