— Выгнала, — сказал он коротко.
— Кто? Эта? — Валентина Петровна отступила, пропуская его. — Ну, я же говорила, я же тебе столько раз говорила, Витя! Заходи, заходи, я суп сварила как раз. Картофельный, с курицей, как ты любишь.
Он разулся, прошёл на кухню, сел. В квартире пахло едой и тем особым запахом, который бывает в жилище пожилого одинокого человека: немного нафталином, немного корвалолом, и сверху, поверх всего, кухонным.
Мать хлопотала у плиты, не умолкая ни на секунду.
— Я же видела с самого начала, что она тебе не пара. Холодная женщина, Витя, понимаешь? Вот у холодной женщины и дети не рождаются, это не случайно. Природа всё знает. Ешь вот, смотри, я хлеб нарезала.
Хлеб был нарезан тонко, ровными ломтиками. Виктор посмотрел на него и почему-то вспомнил, что Елена всегда нарезала толстыми.
— Мам, — сказал он, — не надо сейчас.
— Что не надо? Я правду говорю! Пятнадцать лет тебя мучила, и чего добилась? Ни детей, ни хозяйства нормального. Суп вот попробуй.
Суп был горячий, наваристый, именно такой, как она и говорила. Виктор ел и молчал.
—
Первые дни прошли как во сне. Он ездил на работу, возвращался, ужинал с матерью, смотрел телевизор. Валентина Петровна готовила каждый день, с утра, с удовольствием. Она доставала из холодильника котлеты, ставила тарелку, говорила: «Тебе надо есть лучше, ты весь серый какой-то».
На третий день она разобрала его сумку сама, пока он был на работе.
— Ты рубашку эту не бери больше, она мятая, я видела, — сообщила она за ужином. — Я тебе отутюжу синюю, синяя тебе идёт.
— Мне серая нравится, — сказал Виктор.
— Ну и что, что нравится. Я говорю, синяя лучше.
Он промолчал. Съел котлеты, выпил чай. Мать убирала со стола и рассказывала про соседку с четвёртого этажа, которая «вот ведь, пошла сама по себе, и ничего, и довольна», и в этом рассказе явно было зашито что-то про Елену, но Виктор не слушал.
Через неделю мать заявила, что его ботинки «совсем развалились» и что нужно идти в субботу в магазин.
— Мам, у меня ботинки нормальные.
— Витя, я вижу. Подмётка отходит.
— Не отходит.
— Отходит. Я сказала, в субботу идём.
В субботу они пошли. Мать выбирала долго, придирчиво, примеряла на него ботинки с разных пар, которые нравились ей, а не ему. Он хотел чёрные, плоские, простые. Она взяла коричневые, с декоративной пряжкой.
— Смотри, как хорошо, — сказала она.
— Мне не нравятся.
— Ну что ты как ребёнок, Витя. Эти лучше. Вот и всё.
Продавщица смотрела в сторону. Виктор посмотрел на себя в зеркало, стоящее у кассы. Мужчина средних лет в коричневых ботинках с пряжкой смотрел на него без всякого выражения.
Он купил коричневые.
По вечерам мать садилась напротив и рассказывала про то, как он был маленьким, какой он был хороший мальчик, как она одна его поднимала, как тяжело было, и как Елена всего этого не ценила. Виктор кивал.
Иногда он думал про белую скатерть. Про свечи. Он не мог понять, зачем она их поставила, зачем всё это было нужно. Пятнадцать лет, ну и что, ну и пятнадцать. Что тут праздновать.
Но думал об этом.
И ещё думал о том, что она не плакала. Не кричала. Встала у окна, спокойная, и попросила уйти. Он не понимал, откуда в ней взялось это спокойствие. Он ждал чего-то другого, привык к другому, а этого не ждал.
К концу первого месяца мать составила ему расписание. Она не называла это расписанием, она просто говорила «во вторник тебе надо к врачу, я записала», «в четверг мы идём к тёте Зине, она звала», «в пятницу не задерживайся, я пирог сделаю, не люблю ждать».
