Михайло подчистую выбрал все лимиты по своим кредиткам, а недостающую часть суммы в отчаянии заняли у пожилых родителей Ганна. Средства сразу отправили в клинику. Хирургическое вмешательство прошло благополучно, и Алина больше ничего не угрожало.
Когда напряжение спало и дочь тихо уснула в палате после операции, Ганна прорвало. Всё, что она сдерживала — страх, боль, ярость — обрушилось на Михайло прямо в больничном коридоре.
— Ты вообще понимаешь, что натворил?! — сквозь слёзы выдохнула она. — Ты предал нас дважды, Михайло! Сначала целый год жил на два фронта! Сидел со мной за завтраком, целовал перед сном и молчал о том, что у тебя есть взрослый сын! А потом… даже не поговорив со мной, распорядился тем, во что я пятнадцать лет вкладывала душу! Ты отнял у нашей дочери её защиту! Решил поиграть в благородного отца за наш счёт — и из-за этого «благородства» Алина едва не осталась инвалидом!
Возразить ему было нечего. Он чувствовал себя полностью уничтоженным.
Возвращение Алины домой не принесло облегчения. Напротив, вместе с исчезнувшей спешкой в их жизнь вошла тяжёлая, вязкая отчуждённость. Ни понимания, ни сочувствия к его «отцовским мукам» у Ганна не осталось. Она словно захлопнула внутри себя все двери. Начался период глухой, изматывающей обиды.
Михайло ясно осознавал, что балансирует на краю. Он почти не отходил от Алины, заботился о ней с болезненной тщательностью. Старался угодить жене в мелочах: по утрам варил кофе, полностью взял на себя домашние хлопоты. Виновато ловил её взгляд, без слов прося прощения. Но Ганна это лишь злило ещё больше.
Однажды вечером, всё в том же состоянии холодной решимости, она села напротив него за кухонным столом. Спокойно, без лишних слов, положила перед ним проект брачного договора. Согласно документу, их четырёхкомнатная квартира и все накопления переходили в её личную собственность.
— Я больше тебе не верю, — ровно произнесла Ганна, не отводя глаз. — Мне безразличны твои раскаяния и печальные взгляды. Я должна быть уверена, что мы с Алиной не окажемся на улице из‑за очередного приступа твоей внезапной совести.
Михайло, прекрасно понимая, в какой финансовый и душевный хаос втянул семью, молча поставил подпись под каждым листом.
