Но самое странное началось в субботу вечером. Я случайно услышала разговор Олега с его тестем в саду под цветущим каштаном.
— Послушайте, Борис Игнатьевич, — голос Олега был вкрадчивым и непривычно серьезным. — Я же обещал. Участок здесь золотой. Трасса на Киев рядом, коммуникации все подведены. Дом — рухлядь, снести его — дело двух дней. Мать я перевезу в Одессу, куплю ей однушку в спальном районе, она и рада будет. А здесь вы построите свой логистический центр.
— А сестра твоя? — прохрипел тесть. — Она, кажется, тут за хозяйку.
— Леся? Да она никто. Дом оформлен на мать. Я ее обработаю, она подпишет дарственную на меня, мол, «сыночку нужнее». Мать меня слушает, вы же видите. Еще пара дней такой «семейной идиллии», она размякнет и сделает всё, что я попрошу. Главное — покажите ей, как вы ее цените.
Я похолодела. Внутри всё заледенело от этой обыденной, деловой жестокости. Мой брат не просто приехал пообедать за мой счет. Он приехал украсть у матери ее единственное убежище, продав его на кирпичи своим новым родственникам.
Я вернулась в дом. Мама сидела за столом, обложенная пасхальными куличами, которые она пекла всю ночь. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной в лучах заходящего солнца. Рядом сидела Снежана и вкрадчиво рассказывала ей, как чудесно живется пенсионерам у моря, как там «воздух лечит все болезни».
Часть IV: Великий пост совести
Ночью мы пошли в церковь. В Полтаве храмы в пасхальную ночь светятся каким-то особенным, неземным светом. Хор пел «Христос Воскресе», люди вокруг улыбались, держа в руках свечи. Но у меня на душе было черно. Я видела, как Олег крестится, как он притворно смиренно склоняет голову, а сам то и дело поглядывает на часы.
Вернувшись под утро, все сели за стол. Разговение началось шумно. Вино лилось рекой, гости хвалили мамину стряпню, Борис Игнатьевич громко шутил, а Олег то и дело подкладывал матери лучшие куски, называя ее «своей единственной опорой».
— Мама, — вдруг сказал Олег, когда наступила недолгая тишина. — У меня есть для тебя предложение. Ты же знаешь, как мы тебя любим. Тебе тяжело здесь одной, хозяйство, огород… Мы со Снежаной посоветовались. Давай перевезем тебя к морю? Мы уже и квартиру присмотрели. А этот дом… ну зачем ему пустовать? Я найду на него покупателей, всё устрою в лучшем виде. Тебе и на старость хватит, и нам с детьми поможешь.
Мама замерла с вилкой в руке. Она обвела взглядом стол: радостную Снежану, кивающих сватов, Олега, чьи глаза горели лихорадочным блеском. Затем она посмотрела на меня.
Я молчала. Я хотела посмотреть, что она выберет сама.
— Олежек… — тихо сказала мама. — А как же Леся? Она же здесь живет. Она и Андрей столько сил вложили, ремонт сделали, долги твои отдавали…
— Леся поймет! — отмахнулся брат. — У нее в Киеве есть работа, снимут что-то или в ипотеку влезут. Она же молодая. А тебе покой нужен. Ну что, подпишем бумаги? Я завтра нотариуса привезу, он знакомый, всё оформим быстро, без лишней волокиты.
В этот момент я не выдержала.
— Нотариуса, значит? А Борис Игнатьевич уже и план застройки подготовил? Логистический центр, кажется?
Стол замер. Олег побледнел, его тесть нахмурился.
— Ты о чем, Леся? — мама переводила взгляд с меня на сына.
— О том, мам, что твой любимый сын уже продал твой дом. Прямо под этим каштаном, где мы вчера гуляли. Продал людям, которые сейчас сидят за твоим столом и едят твой хлеб. Одесская квартира — это миф. В лучшем случае тебя ждет дом престарелых или лачуга на окраине, а деньги за участок уйдут на погашение карточных долгов Олега, о которых он тебе, конечно, не сказал.
Олег вскочил, опрокинув стул.
— Ты лжешь! Ты просто завидуешь! Ты всегда хотела этот дом себе!
— Я за него уже заплатила! Дважды! — крикнула я в ответ. — Своим временем, своими деньгами и своим покоем!
